Возможно, после этой рецензии меня убьют, но молчать я не могу. Настолько отвратительного языка я не видел, наверное, никогда. Невозможно читать книгу, от одного созецания которой постоянно дергается глаз. Я всегда знал, что некоторые люди умеют придумывать истории, а некоторые - обличать сюжет в ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ язык. Маркус Зузак точно не относится ко второй категории. Даже самый гнусный переводчик не смог бы настолько испоганить хорошую книгу, поэтому на него я не могу "валить" все плюшки. Это ужасно. Это надо подарить филологу, больному неизлечимо, чтобы его муки не продлились долго. Я молчу про страшное каверканье немецкого языка, который, перед тем, как употреблять, не помешало бы выучить. Не буду голословен - приведу примеры. В скобках комментарии, чтобы слегка разрядить обстановку.
Никто не заметил. Поезд несся вперед. Кроме девочки. (Как в учебнике русского языка. "Проезжая мимо перрона, в поезде блевал человек".)
Одним глазом глядя, а другим еще видя сон... (и, через 5 строк опять) Один глаз открыт. Один еще во сне.
Еще несколько минут, и мать пошла оттуда со священником. (Пошла ты, мать... Оттуда. Со священником.)
День стоял серый — цвета Европы. Вокруг машины задвинули шторы дождя. (Они были ярко-красные и с цветочками.)
Волосы у нее были сорта довольно близкого к немецкому белокурому, а вот глаза — довольно опасные. (Исчерпывающая характеристика. Интересно, автор знает слово "цвет", или он с детства работал в мясном отделе?)
Кафель был холодным и недобрым. (Он казался агрессивным, еще когда его положили. Никакого воспитания.)
Когда Ганс Хуберман в тот вечер зажег свет в маленькой черствой умывальне, Лизель обратила внимание на странные глаза своего приемного отца. Они были сделаны из доброты и серебра. (А по краям радужки обделаны бриллиантами.)
Папин хлеб с джемом лежал недоеденным на тарелке, выгнувшись по форме откусов, а музыка смотрела Лизель прямо в лицо. (Иногда она пыталась ласково дать Лизель в дыню, но девочка уворачивалась. Хлеб ластился к ней.)
Школа, как вы можете представить, оказалась сокрушительным провалом. (Подойдя к глубине пролома в земле можно было увидеть разбросанные по котловану парты и ошметки тел учеников.)
Лизель как девочку записали во что-то под названием БДМ. (На входе ей выдали плетку и наручники.)
Жена его целый день сидит сложа руки, сквалыга, огонь развести жалеет — у них вечно холодрыга. (Талант стихотворца детектед.)
Дверь открыл банный халат. А внутри халата оказалась женщина с испуганными глазами, волосами как пух и в позе забитого существа. (Я сейчас заплачу)
Когда они проходили, Руди показал Лизель пуленепробиваемые глаза, злобно зырившие из окна лавки. (и котэневыцарапываемые. однозначно.)
Через четыре года, когда она станет делать записи в подвале, ей в голову придут две мысли о травме намоченной постели. (в самом деле. в намоченной постели и подскользнуться недолго.)
— Прости, Лизель. Сейчас мы не можем себе позволить. Лизель не огорчилась. Не захныкала и не застонала, не затопала ногами. (Героически подавила в себе эпелептический припадок, вызванный непокупкой новой игрушки. Это в войну-то. Ага.)
Не успела Лизель и слова сказать, как деревянная ложка опустилась на ее тело, словно пята Бога. (Пауло Коэльо повесился на люстре.)
Во сне у меня по-прежнему живут страшные сны. (И не поспоришь.)
Ганс Хуберман, закончив укреплять здание, обернулся и увидел его у себя за спиной — старик стоял и спокойно ждал, пока Ганс обернется. (Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она, чтоб посмотреть не оглянулся ли яяя... )
Когда Руди споткнулся и рухнул на униженный манекен, девочке стало и легче, и разочарованнее. (Воистину неисповедимы пути Господни..)
Вообщем, вот так. Не знаю, как это можно вдумчиво читать, правда. Игра на жалость в книге такого уровня, что вызывает отвращение. Вызови сострадание к герою, а потом убей всех его друзей - это не есть рецепт хорошего произведения. Даже мой ворд говорит - "слишком много орфографических и грамматических ошибок, чтобы их можно было отобразить". За сим и я умолкаю.
2,3K понравилось
