Слепой убийца

Но ещё город славился искусством ремесленников, особенно ткачей. Секрет их красок тщательно охранялся: ткани мерцали жидким медом, лиловой виноградной мякотью или мерцающей на солнце бычьей кровью. Изящные покрывала — будто паутина, а ковры так изысканны и мягки, что, казалось, ступаешь по воздуху — по воздуху, что словно цветущий луг с ручейком.

Гораздо реже йгнирод добивался положения снилфарда: наверх идти  труднее, чем вниз...

Конец света наступает каждый день - для кого-то.

Но в жизни трагедия – не бесконечный вопль.

Может, она была как все – лишь выставляла напоказ то странное и перекошенное, что большинство людей скрывает, и потому их пугала. А она и впрямь пугала или, если не пугала, то как-то настораживала;

Какое искушение – никуда не выходить; превратиться в отшельницу, на которую соседские дети будут взирать с издевкой и толикой ужаса; пусть кустарники и сорняки растут, где им вздумается, а двери ржавеют; стану лежать в постели в чем-то вроде ночнушки – пусть волосы отрастают, опутывая подушку, ногти превращаются в когти, а свечной воск капает на ковёр.

Але це не так просто — закінчити війну. Війна — це величезна пожежа. Попіл від неї летить далеко й осідає повільно.

«Вередує» — дивне слово. Люди вживають його, щоб мінімізувати серйозність свого стану. Мається на увазі, що болюча частина тіла (серце, шлунок, печінка — байдуже) — неспокійне розбещене дитя, яке можна заспокоїти ляпасом чи різким словом. І що ці симптоми — тремтіння й біль, пульсація — просто вистава, що орган, про який ідеться, скоро припинить свої пустощі й вихваляння та повернеться до спокійної роботи за лаштунками.

Війна чорно-біла. Така вона для тих, хто лишився осторонь. Для тих, хто в ній, усередині, кольорів надто багато — надмірних, надто яскравих, червоних, помаранчевих, надто рідких і сліпучих, але для інших війна нагадує кінохроніку — зерниста, розмита, з вибухом гострого стакато й натовпом сірошкірих людей, які біжать, чи ледь плентаються, чи падають, — і все це деінде.

Тепер я покарана й зла на себе. Чи не на себе — на те, як мене підвело тіло. Спочатку воно нав’язується нам, самозакохане, голосно вимагає виконання своїх огидних і небезпечних бажань, а тоді — останній трюк — просто зникає.

... усе одно люди завжди забувають про пророцтва, хіба що ті справджуються.

"Ради выгоды и Дьявол цитирует Священное Писание."

"Когда ты слишком счастлив,люди пугаются."

"Тогда ли всё началось - в тот вечер на причале в Авалоне,когда фейерверки затопили небо? Сложно сказать. Начала внезапны,но коварны. Таятся,прячутся в тени,крадутся неузнанными. А потом вдруг набрасываются."

"Когда великие падают с пьедесталов,приятно вытирать о них ноги."

"те, кто моложе, непременно записывают стариков в чудики."

Пусть в глубине души любовь, но сверху навалена груда всего остального, и ещё неизвестно что откроется, если копнуть поглубже. Вряд ли простой дар, чистое сверкающее золото. Скорее, нечто древнее и, возможно, губительное, вроде железного амулета, что ржавеет среди старых костей. Такая любовь — своего рода талисман, только тяжелый; и если таскать его с собой, он на железной цепи будет оттягивать шею.

Каково это - изо дня в день желать и тосковать о том, кто находится рядом? Я никогда не узнаю.

Какому безмозглому бюрократу пришло в голову, что Валгалла - подходящее название для дома престарелых? Насколько я помню, Валгалла - место, где оказываешься после, а не перед смертью.

Жінкам із такими сідницями не варто носити одяг із великими квітами.