Слепой убийца

Иногда мы завтракали с мамой, но в тот день она слишком устала. Мама всегда была строже, заставляла сидеть прямо и съедать корки. «Не забывайте о голодающих армянах», – говорила она.

Как описать ту бездну горя, куда я теперь погружалась? Я не могу, потому и не пытаюсь.

Я способна уразуметь: тот орган,что поддерживает во мне жизнь,со временем меня и убьет. В этом он схож с любовью -по крайней мере,с определенной любовью.

«Бумага ничего не значит. Важно, что написано.»

Майра – ладно: я знаю её, она знает меня. Я её крест: я делаю её особо добродетельной в глазах окружающих. Она называет мое имя, закатывает глаза – и отпущение грехов ей обеспечено, если не ангелами, то хотя бы соседями, а этим угодить гораздо труднее.

Доктор предупреждал насчет кофе, но ему всего пятьдесят лет, и он бегает трусцой в шортах, выставив напоказ волосатые ноги. Он не знает всего – для него это, наверное, новость. Что-то меня все равно убьет – не кофе, так что-нибудь другое.

Все равно, все равно. Вечный ответ молодых.

На свадьбах люди плачут, как на счастливых развязках: им отчаянно хочется верить в неправдоподобное.

Плоть всю жизнь ведет себя, как законченная эгоистка, твердит о своих потребностях, навязывает свои убогие и опасные желания, и вдруг под конец откалывает такое – просто уходит в самоволку.

The only way you can write the truth is to assume that what you set down will never be read. Not by any other person, and not even by yourself at some later date. Otherwise you begin excusing yourself. You must see the writing as emerging like a long scroll of ink from the index finger of your right hand; you must see your left hand erasing it.

Where were we? I’ve forgotten.

He was deciding whether to cut her throat or love her forever.

Right. Yes. The usual choices.

But in the end, back she comes. There’s no use resisting. She goes to him for amnesia, for oblivion. She renders herself up, is blotted out; enters the darkness of her own body, forgets her name. Immolation is what she wants, however briefly. To exist without boundaries.

Дети с их жадными ротиками – как само будущее, что, подобно времени, пожирает все живое.

Ты, конечно, хочешь знать правду. Чтобы я сложила два и два. Но два плюс два не всегда равно правде. Два плюс два равняется голосу за окном. Два плюс два равняется ветру. Живая птица – не кучка пронумерованных косточек.

Лора была как кремень посреди пушинок чертополоха.
Я сказала кремень, а не камень, потому что у кремня огненное сердце.

Эти истории читают бродяги в товарняках или школьники – с фонариком под одеялом. Сторожа по ночам, чтобы не заснуть; коммивояжеры в гостиницах в конце неудачного дня – сняв галстук, расстегнув рубашку, закинув ноги на стол и потягивая виски из стаканчика для зубной щетки. Полицейские скучными вечерами. И никто не обнаружит послания между строк. Оно предназначено ей одной.

Воздух – как мокрый огонь, все размякло и пожелтело.

Почему нам так хочется себя увековечить? Даже при жизни