Слепой убийца

... беременность в те дни кое-что значила и к тому же, как считалось, взбалтывала женщине мозги.

Нет смысла портить отношения с газетчиками: эти подонки мстительны, помнят обиду годами и не упустят шанса ударить в спину, когда меньше всего ждешь.

Он говорил, что одурманен мною. Одурманен – словно пьян. Словно будь он трезв и в здравом рассудке, чувствовал бы иначе.

Ричард за рулем всегда нервничал. Он не выносил, когда его отвлекали, – говорил, что не может сосредоточиться, – и мы ехали по большей части молча.

– Не смей трогать лопату! – завопила Майра. – Сотни старых… сотни людей твоего возраста каждый год умирают от инфарктов, потому что копали снег.

Теперь дом стал пастельный, жемчужный – цвета равнодушной роскоши, холодного отчуждения.

Темный, вяжущий чай походил на болотную воду. Ричард говорил, что чай таким и должен быть – это английский стиль.

И вообще в Торонто одной ездить нельзя: всякий знает, что там живут сплошь мошенники и бандиты.

Во мне видят хранилище – живой мавзолей, источник – так они это называют. Почему я должна оказывать им услуги? На мой взгляд, они падальщики, большинство – гиены; шакалы, которых влечет трупный запах; воронье, летящее на мертвечину; трупные мухи.

Она и так уже полный банкрот; из камня крови не выжмешь.

На ум приходит слово тушуются.

... все журналисты – паразиты. Не только безбожно лгут, еще и кормятся чужими несчастьями. «Трупные мухи» – вот как он их звал.

Анархисты и похитители детей обычно сироты.

Майра так мило мне твердит, что старые дамы – первая жертва грабителей.

Мне бы обесчувстветь побыстрее.

Тюльпаны сбросили лепестки, и торчат только голые пестики – черные, похожие на хоботки, эротичные. Пионам почти конец: стоят неряшливые и поникшие, будто мокрые носовые платки; зато распустились лилии и флоксы. Жасмин осыпался, и трава под ним покрыта белым конфетти.

Сегодня я дошла аж до Юбилейного моста, а на обратном пути свернула в кондитерскую, где съела почти треть апельсинового хвороста. Громадный ком муки и жира забил мне артерии илом.

Но два плюс два не всегда равно правде. Два плюс два равняется голосу за окном. Два плюс два равняется ветру. Живая птица — не кучка пронумерованных косточек.