Цитаты из книги Клингзор

Он был моим нутром, моей судьбой и моим демоном.

Это была первая трещина в опорах, на которых держалась моя детская жизни и которые каждому человеку, чтобы стать самим собой, нужно разрушить. Такая трещина, такой надлом зарастают, они заживают и забываются, но в самой тайной глубине они продолжают жить и кровоточить.

...моя цель жизни - стать таким же, как мой отец и моя мать, таким же светлым и чистым, таким же уверенным и порядочным, но до этого еще долгий путь, до этого надо отсиживать уроки в школе, быть студентом, сдавать всякие экзамены, и путь этот идет все время мимо другого, темного мира, а то и через него, и вполне возможно, что в нем-то как раз и останешься и утонешь.

Это было чудесно, что существовало и все то другое, все то громкое и яркое, мрачное и жестокое, от чего можно, однако, в один миг укрыться у матери.

... странная штука - наши желания. Если бы в этот миг мне нужно было только кивнуть и я стал бы тем славным мальчишкой, а тебе стоило только кивнуть и ты превратился бы в кроткого, доброго старика, то ни один из нас даже не подумал бы кивать. Мы предпочли бы остаться такими, какие есть.

"Самое прекрасное - оно таково, что от него всегда чувствуешь не только удовольствие, но печаль и страх."

Я поддался маленькой, немножко юмористической, немного ехидной прихоти, и из этого вышла судьба.

Чего пожелаешь достаточно сильно, то удается.

Не единственно ли это правильное - всегда жить так, в четырех каменных стенах, без чепухи обоев, украшений, меблировки, без всех этих лишних и, по существу, варварских причиндалов? Крыша над головой от дождя, простое одеяло от холода, немного хлеба и вина или молока от голода, утром солнце, чтобы будило, вечером сумерки, чтобы уснуть, - что еще человеку надо?

Поскольку вы не всегда в ладу с собой, вы ищете возбуждения и забвения.

Это было лицо отмеченного, лицо, на которое судьба наложила новые печати, старше и в то же время моложе, чем прежнее, похожее на маску и все же удивительно возбужденное.

Не в церковь готов я был теперь вступить, а во что-то совсем другое, в орден мысли и личности, который должен был каким-то образом существовать на земле и представителем или посланцем которого я ощущал своего друга.

Вещи, о которых говорил священник, пребывали где-то далеко от меня, в тихой, святой нереальности, они были, возможно, куда как прекрасны и ценны, но они не задевали за живое, не волновали, а те, другие вещи, обладали как раз той способностью в величайшей мере.

Знаю, некоторые не поверят, что ребенок неполных одиннадцати лет способен на такие чувства. Не этим людям рассказываю я свою историю. Я рассказываю ее тем, кто знает человека лучше.

— .... Но разве обязательно все время молчать о том, что причиняет боль? — Лучше всего молчать, Альберт. Это не легко, от детей этого не требуют. Но лучше всего молчать.

- Надеюсь, на сей раз вы появились в наших краях, чтобы выбрать себе невесту?

• Нет, сударыня, с этим покончено. Не хочу портить отношения с милой моему сердцу Европой.

- Что тебе сказать? Может, все так, как ты говоришь. Потому-то порой так по-глупому и огорчаешься, что чувствуешь: твоя воля гроша ломаного не стоит, все идет как идет помимо тебя. Но вина-то все-таки существует, даже если человеку ничего не остается как быть плохим. Он ее ощущает внутри себя. И наверняка только добро и правильно, хотя бы потому, что от него нам радостно и совесть спокойна.