Это не самые обычные стихи, но достойные. Может, я недостаточно начитан... Часто испытываю чувство унижения перед эрудированными в современной поэзии молодыми и немолодыми ребятами — а ведь я интересуюсь! Правда, эти начитанные ребята часто кажутся мне неумными. Ну так вот, может, я недостаточно начитан, но для меня стихи Кравцова так и остались без чёткой категории. Они как и не там, и не тут, и одновременно, и там, и тут. Но прежде всего где-то на своём месте. Так и ощущаются. К тому же, дяденька родился в Салехарде, который тоже как бы нигде и при этом на своём месте.
Форма тяжеловесная, строки длинные (хотя, конечно, длина варьирует) образы многосоставные. Это добавляет очарования, хотя это тяжеловесное очарование. Может, я прочту ещё пару раз, и стихи воспарят для меня? Может быть. Тот нюанс, что поэт — натурально православный священник, тоже чего-то там добавляет. Я читал стихи уже с этим знанием. Впрочем, эпиграфы из Библии и религиозные образы добавят этого чего-то и без фактического знания о поповстве.
Ниже приведу лучшее, по моему выбору, стихотворение книги, и ещё одно неплохое, более типичной формы для этой книги (в отличие от лучшего).
ЯМАЛ
Земля еси и в землю отыдеши. (Бытие)
И называлась та земля Ямал, Но говорить я власти не имел И имени её не называл.
Оленьих улиц плыл дощатый мел, Котельных дым зелёно-голубой Над нашим изголовьем коченел.
Идя ко дну, чем жили мы с тобой? Да, говорить я власти не имел, Но Зодиак до дна промёрзших вод, Звериный круг, загробные поля...
Лучи водили белый хоровод, И не имела голоса земля.
НА СЕВЕР ОТ СКИФОВ
Водянистый светильник морошки, сухие извилины мха, И не светится ли сам собой этот ворс? Костяника, брусника, стоит подо льдом пучеглазая рыба, Стоит, шевеля бледно-розовыми плавниками, тальник ледяной, Деревянная, в мачтах, в снегу, в предрассветных дымах, Проступает среда обитания, и провода никнут бинт за бинтом В оперении полдня, и лани, олени: лани пьют воду, олени губами Трогают ягель, и красноголовый нырок ил приносит со дна Или грязи комок, чтобы вылепил мир, как в начале, Местный художник — из грязи со дна или ила, и ты говоришь: Дело рук наших, Боже, исправи, от всякого зла нас избави.
В магнитных полях замерзающий солнечный ветер сияньем висит Словно сети на кольях, и свистнешь — оно заколышется, Искры по мёрзлому стеблю текут, Из оленьих ноздрей поднимается пар, превращаясь в тальник, А тальник, в свою очередь, в белый коралл — он горит Кристаллической нотой безмолвия, видишь воочию: Искры по стеблю текут, видишь Гиперборею, поля приношений, Козлиную кровь, в киммерийский текущую ров, перья, перья повсюду, — Писал Геродот: там, в полуночных землях на север от скифов, Бредут исполинские перья, нельзя ничего разглядеть, Ибо перья там зренью мешают: бредут и бредут, И проникнуть туда невозможно.
Туманы имел он в виду или непроходимые, слоем за слой Застилающие кругозор облака? Остроносые нарты Тех белых пустынь корабли, недреманные очи бегут По ободьям полозьев, волокна сияний, И ты, живописец по имени Лес, посреди полыньи Как Гораций, когда, доходяга, оделся он белым пером, Пропуская сквозь прутья морозный озон, и со струн заскользило перо С трубным звуком прощальным, ты, брат лебединый, стоишь Среди ночи полярной, и нам ничего о тебе неизвестно, Одно только знаем: ты член Лебединого братства, Где жареный лебедь к столу подавался, но что это было за общество, Что за собранье в честь Девы Марии? Светильники льются Белей черепов в иудейской пустыне, И пьёт замороженный свет вечеринка на длинных волнах, И слоняются перья из времени она — времён сновидений, Бредут небожители в шкурах медвежьих, И плавают берестяные носатые маски Медвежьего праздника, Зубов с Орловым слезают С нарт, оба в малицах белых, два белых медведя, И трутся спиной о земную алмазную ось.
2 понравилось
