Жизнь - сапожок непарный

Громадный жизненный материал, подробный и обнаженно бескомпромиссный рассказ о самых различных людях и самых различных чертах и свойствах…

Сколько же было у юной Тамары причин для нравственного надрыва, слома, падения! Господи, сколько же может навалиться горя и мрака на одного человека! Аресты и смерти близких и дорогих. Измена и предательство людей, которым верилось. Животный эгоизм и страсти подонков. Голод и болезни. Адские муки  заключенного, да ещё молодой красивой женщины. И наконец самое страшное, чему трудно подобрать слова, от чего душа цепенеет в ужасе, - отнятие единственного сына, отнятие навсегда, непоправимо, невозвратимо… Вообще, одно из самых жутких преступлений сталинского режима - разлука арестованных родителей с детьми, оставшимися на воле, разлука с малышами, с грудными - этому нет прощения, нет забвения.

И все-таки были люди, сумевшие сохранить человеческую душу, человеческую сердцевину, да ещё находившие силы помогать другим: солидарность, взаимовыручка помогали противостоять Злу…значит, внутри некоторых людей - пусть их малое меньшинство! - находится такое ядро, чья оболочка оказывается крепче адского беспредела и насилия. Т.В.Петкевич опытом нечеловеческих страданий и  - в противовес - выдержкой и открытостью заслужила право принадлежать к таким людям…

Одна из главных ценностей книги - подробное изображение людей альтруистичных, светлых. Они воочию здесь зримы, на них держится жизнь, её движение, они внушают веру в человечество, они рождают надежду на просвет в конце нашего туманного тоннеля. Они реабилитируют не только себя лично, но и великое сословие интеллигенции. Да будут нетрагичными оставшиеся годы тех, кто выжил. Да будет вечная память об ушедших светлых людях. Ибо если мы верим в человечество, значит, мы верим в ход жизни, в историю. А если есть история, есть и память.

После дождя капли ровными рядами свисали с колючей проволоки зоны. С вышки шарил прожектор, высвечивая круглость и совершенство водяных шариков. Собственная тяжесть оттягивала их, и они гулко шлепались в лужи. Продуваемая ветром, я простаивала в жиже грязи лишь для того, чтобы ощутить: все дышит, звучит, все вокруг нестерпимо живое, и я подробность целого.
Бедные, почти нищенские знаки жизни. Не открывшаяся, растревоженная душа отзывалась на них. Я стала ощущать жизнь как жизнь вне собственной Судьбы.

ЦОЛП означал Центральный отдельный лагерный пункт. Отдельным его называли, поскольку начальник ЦОЛПа имел права, равные правам начальника целого отделения, включавшего в себя не одну, а целую группу колонн. По существу же ЦОЛП являлся собственно управленческой колонной всего лагеря. Именно это и составляло особенность данного удивительного образования.

Немало я здесь выслушала историй о том, что было пережито людьми до того, как они стали работать в управлении. В 1937–1938 гидах, как и урдомские женщины, они пилили лес, укладывали шпалы, голыми руками в сорокаградусный мороз заливали цистерны нефтью, сдирая кожу с примерзавших к железу ладоней. При этом все те же вши, голод и прочее.

Можно понять, чем в таких случаях для заключенного становилась работа по профессии или возможностям. Не имея никаких честолюбивых целей, послушные только творческой воле, эти люди сдавали в общий котел подчас просто гениальные идеи, проекты, технические изобретения. Иные рационализаторские предложения заключенных творцов приносили не только лагерю, но и стране экономию, не поддающуюся исчислению. Сложилась новая практика использования творческой одаренности — без авторства. Анонимная. Так в государстве осуществлялась национализация таких богатств, как человеческие таланты.

Украсив свой фасад одной из самых привлекательных формул человечества: «Свобода! Равенство! Братство!», наше общество в середине XX века спасалось рабским лагерным трудом.