Жизнь - сапожок непарный

Мне досталось место на полу в углу вагона, одно из худших. С одной стороны — холодная стена вагона (дрогнуть и переносить несносную боль в суставах пришлось всю дорогу), с другой — болтливая и жалкая Нелли, сидевшая за мелкое воровство. В стремлении произвести впечатление бывалой лагерницы она бахвалилась, что сидит второй раз, с апломбом заверяла, что на Севере будет легче, чем в Беловодске. Указывая на свою землистую кожу, учила:

— Вот, смотри, смотри, какой у меня хороший цвет лица. А знаешь, что я делаю? Мне и кремы-то никакие не нужны. Я мочой умываюсь.

У здания, где размещался областной суд, стояла небольшая толпа. Я искала глазами Барбару Ионовну. Не находила. Еще и еще раз обегала взглядом стоящих и не могла понять, почему лица многих мне кажутся знакомыми. Не сразу дошло до сознания: это же студенты моей институтской группы! Человек семь. Впереди всех однокурсник Чингиз. Мои товарищи? Почему они? Не из-за меня же?»
И вдруг поняла: из-за меня!
А я о них совсем забыла. Мы так недолго учились вместе. Это почти не могло быть правдой, чтобы они узнавали про суд, чтобы пришли. Пусть здесь смешано любопытство и страх, отвага и недоумение. Но ведь пришли! Я о них не думала, а они…
Следователь как-то сказал: «Институт дал на вас блестящую характеристику». Эти слова блеснули тогда и потонули в пучине прочего.
Как я не знаю жизни! Не умею разглядеть в ней главного.
Чингиз просил у конвоиров разрешения отдать мне какой-то сверток. Они посмотрели, что в нем, и разрешили.
— Это тебе, это тебе! — торопился отдать принесенное киргизский мальчик, сжимая мне локти.
В пакете лежало четыреста граммов масла, сахар, хлеб. Знакомые порции донорского пайка! Чтобы принести, раздобыть эту еду, Чингиз пошел на донорский пункт и сдал свою кровь. Все уцелевшее во мне заплакало. Надо же! Надо же! Всем существом своим я ощутила цену предпринятого моим сверстником шага!
Никогда я больше не встречала Чингиза. Ничего не знаю о нем. Даже фамилию его не могу сейчас вспомнить.
Не знает и он о том, что по сей день у меня перехватывает горло при мысли о нем. Этот мальчик открыл другой счет добра в моей жизни. И открыл его так вовремя.

Возвратившись в Микунь, я тут же получила телеграмму: «Не огорчайтесь родная тепла безмолвного оставили больше чем везли молвного остальное что женщина решает сердцем всегда верно обнимаю чудесного моего друга Симон».
В том, как по-язычески мы цепляли тогда боль одного к несчастью другого, был тайный умысел: общей массой противостоять Злу, сбивающему нас с условных и приблизительных точек опоры. Мы в письмах возвеличивали друг друга и вырастали при этом сами. Становились друг для друга сёстрами, братьями, любимыми, священниками и судьями. Пиететное отношение к страданиям каждого из друзей строило тот особый лад отношений, в котором не было места обману. Такой мы, оттёртые от общества особи, отыскали для себя способ жизнеустойчивости. Ухватившись за небо, как-то ходили по земле.

Надо было придумать убедительную ложь для спасения дочери. И она уже нашла решение, но хотела, чтоб ей помогли в нём утвердиться.
Тот разговор был вне морали, вне божеских и юридических норм, за границами правды и неправды. И я поняла в тот момент, что значит взваливать на одного себя ношу, даже если человек своеволен и силён. Я словно переселилась в другого человека, на ту глубину, где формируется и отыскивает себе опору единоличное решение. «Разве не она, не Александра Петровна, – думала я, – приказала уложить меня, здоровую, на носилки, чтобы спасти от разлуки с сыном, спрятать от этапа? Я приняла это как защиту. И всё? Вот, значит, как это происходит». С ухающим сердцем ринувшись за ней в пропасть, я поддержала её: «Да! Скажите: асфиксия. Да, настаивайте: у ребёнка были врождённые сложности с дыханием…» Она отвела от дочери суд.
Мгновенно и чутко откликающаяся на чужие беды, действующая там, где остальные боязливо отступали, оплачивающая свои и чужие страсти риском и мукой, Александра Петровна была могучей натурой. Безоглядная отдача профессии и людям, когда она бралась кого-нибудь вылечить, вызволить и защитить, спасла не одну, а множество жизней. Личность человека живее и шире закона.