Книгу Эмиля Людвига хвалит знаменитый и несколько неожиданный рецензент – Марина Цветаева в одном из писем назвала эту биографию Наполеона лучшей (а она “читала все”). Ничего удивительного: написано вполне в духе Серебряного века, т.е. увлекательно и пылко, да ещё и про сверхчеловека, да к тому же немцем. В общем, “позволяет получить представление” о Наполеоне. Как в театре: садишься в кресло – и представление получаешь. Тут и актёры первой величины, и страсти нешуточные, и антураж эпохи, и трагический финал, словом, пиэса. На сцене нет только Истории – она в книге Людвига даже не ночует. Нужна ли она там? Зависит от того, ждал ли её читатель.
Литературой о Наполеоне можно заполнить целую планету-библиотеку, как в “Докторе Кто”, и уж тишины там не дождёшься: о самом знаменитом выскочке в истории говорят уже двести лет и никогда не остановятся. Наполеон-полководец? – вот тысяча изданий. Законодатель? – вот не меньше, начните с Гражданского кодекса. Революционер? Тиран? Любовник? Ученый? – всё описано-переписано, и трудно создать что-то новое. Эмиль Людвиг не пытается прыгнуть выше головы, не собирается равняться на великого человека, приближаться к его пониманию. Он изначально кидается оземь и в продолжение всего рассказа смотрит на императора снизу вверх. Наполеон давно уж не ходит по земле и не режет металлом своего голоса слух народа и армии, но Людвиг, словно загипнотизированный, записывает любое его слово, вчитывается в каждую строчку писем, вспоминает всякий жест императора. Открываем любую страницу и слышим голос Наполеона, отдающий приказы, ведь он лучше всего умел это, автор же чутко вслушивается и глядит с обожанием. Конечно, это тоска по идеалу, любовь к воображаемому объекту, которому прощаешь всё: и тщеславие, и предательство, и обман, и убийство.
Конечно, появлялись и до Людвига и после него панегирические сочинения о Наполеоне, традиция восходит ещё к графу Лас Казу. Но даже в самых восторженных из них главное место отводилось достижениям Наполеона как лица исторического: военным походам, Континентальной блокаде, законотворчеству… Эмиль Людвиг же говорит всегда о человеке и только о человеке. Битве при Ватерлоо уделено три страницы, Аустерлицу – пара строк, и жизненными рубежами становятся не походы и битвы, а свадьбы и похороны. Огромна глава, передающая беседу императора с братом Люсьеном, где властелин Европы предстаёт в ослепительном блеске мелочности, недальновидности, самодурства. О крахе очередного наполеоновского плана, посетившего воспаленное сознание героя, читаешь уже с улыбкой. Гения здесь не найти, туда-сюда бегает неугомонный коротышка, пытающийся пролезть в вечность.
При должном старании написать нечто похожее можно и о Сталине, и о Мао, и о Пушкине например, это вам подтвердят и современные биографы-многостаночники, вроде Уолтера Айзексона. Накидай побольше драмы, погуще эпитетов, а жизнь героя сюжеты обеспечит. Куда сложнее, дорогой Эмиль, изобразить ход битвы при Аустерлице так, что оторваться от чтения невозможно, так, чтоб сама сердцевина мысли гения предстала во всей красе, а читатель почувствовал сопричастность великому. Это вам к Альберту Захаровичу Манфреду, жаль, разминулись вы во времени. Советский автор уже понимал, к чему приводит тоска по сильной личности. Эмилю Людвигу, писавшему “Наполеона” в 1925 в Германии, ещё предстояло это узнать.
51 понравилось
