Цитаты из книги Мастер пост-арта

Да, вы правы, мы пойдем домой, уже поздно, а завтра утром мне идти на службу; представьте себе, можно и там поспать, но это не полагается.

А вот путь Жозефины, похоже, кончается. Недалеко то время, когда раздастся и умолкнет её последний свист. Она - всего лишь маленький эпизод в вечной истории нашего народа, и народ переживет эту утрату.

Известную практическую хитрость мы считаем нашим самым большим достоинством, к тому же это качество нам просто насущно необходимо, - и с привычной хитрой усмешкой мы способны пережить все на свете, даже если бы вдруг у нас и появилась - но такого не бывает - та потребность в счастье, которую, видимо, рождает музыка.

Тишина покоя - вот наша самая любимая музыка; жизнь у нас тяжелая, и если бы мы даже попытались стряхнуть с себя все повседневные заботы, мы все равно уже не смогли бы возвыситься до таких далеких от прочей нашей жизни вещей, как музыка.

мы весьма склонны, особенно в молодые годы, сильно переоценивать темпы вынесения окончательных решений

Необычайное тоже должно иметь свои границы.

Такой пустой взгляд обезоруживает человека. Он может заставить его сказать больше, чем хочется, только чтобы наполнить эту пустоту смыслом.

Он готов был размозжить им голову кулаками, за такое поведение это было единственно возможное наказание, но это же были дети. Не мог же Блюмфельд убивать детей.

Как сумбурны его мысли!! И всего-то, что не выспался ночью!

Правота должна в конце концов, хотя иногда это происходи нескоро, снискать признание.

– Потому что я вынужден голодать, я не могу по-другому. – Почему это ты не можешь по-другому? – Потому что я не мог найти еды, которая была бы мне по вкусу. Если бы я нашел ее, поверь мне, я бы не стал привлекать к себе никакого внимания, а ел бы в свое удовольствие, как ты и все остальные люди.

Однажды одному из смотрителей цирка попалась на глаза клетка у загонов со зверями и он спросил у подчиненных, почему здесь стоит без дела эта довольно приличная клетка с гнилой соломой внутри; никто не мог на это ответить, пока вдруг кто-то не увидел дощечку с цифрами и не вспомнил о голодающем артисте. Шестами начали ворошить солому и нашли в ней артиста.

Он, наверное, несчастен и поэтому молчалив...

- Не правда ли, это все же любопытно, что именно ночь, и только ночь способна целиком погрузить нас в воспоминания.

Весь день - на службе, вечером - в обществе, ночью - на улице, и ничего - сверх меры. Безгранично естественный образ жизни.

... мой знакомый безучастно шел рядом. Голова его была опущена, и он ничего не говорил. Это удивляло меня, так как я ожидал, что, освободившись из тисков общества, он будет просто без ума от своей радости.

- Да, вы правы, такую ночь нельзя проспать в кровати. Вы только подумайте, сколько счастливых мыслей оказываются задушены периной, когда спишь один в своей постели, и сколько несчастных мечтаний эта перина согревает.

- И люди там никогда не спят?

• А почему не спят?
• Они не устают!
• Потому что дураки.
• Разве дураки устают?
• А с чего дуракам уставать?

Дети плохо понимали отца, для этого они еще слишком мало были подготовлены как школой, так и жизнью – что значило для них голодание?

Везде и всюду, словно по тайному сговору, распространилось вдруг отвращение к искусству голодания.

Такое выворачивание правды наизнанку, хотя оно давно уже было знакомо голодарю, каждый раз снова выводило его из себя. То, что было следствием преждевременного окончания голодовки, выдавали за его причину! Бороться против подобной, против всеобщей неспособности понять его было невозможно.

публика расходилась, и никто не имел причин чувствовать себя неудовлетворенным, никто – только сам голодарь, всегда только он.

Но это была чистейшая формальность, придуманная для успокоения масс, ибо посвященные знали,