Цитаты из книги Мастер пост-арта

Зачем же сегодня трудиться до полного изнеможения? Это имело бы смысл, если бы можно было выстроить башню за жизнь одного поколения. Но на это надеяться не приходится.

«...А своим там внизу скажи: пока мы не превратим ваши штольни в салоны, мы здесь не успокоимся, и если вы не начнете наконец погибать в лакированных башмаках, то не успокоимся вообще. Засим всех благ!»

...не видно света начала, а свет конца настолько слаб, что взгляд то и дело ищет его и снова теряет, и даже в существовании начала и конца нельзя быть уверенным.

Эти жалкие тонкие стены, что предают честно работающего человека, но покрывают нечестного.

Императорская власть как понятие бессмертна, но отдельных императоров свергают с престола, даже целые династии в конце концов сходят на нет и, вдруг захрипев, испускают дух. Об этой борьбе и страданиях народ никогда не узнает своевременно, как чужаки, как пришедшие слишком поздно, стоят простые люди в конце битком набитых улочек, спокойно жуя захваченные с собой припасы, а далеко впереди, посредине рыночной площади совершается казнь их владыки.

Кто живет одиноко, но иногда все-таки хочет приобщиться к чему-то, кто с учетом времени суток, погоды, условий работы и тому подобного хочет немедленно увидеть любую руку, за которую он мог бы ухватиться, – тот без окна на улицу долго не выдержит.

Но твой труд вовсе не дает тебе права ожидать, что все будут относиться к тебе с любовью; наоборот, ты чувствуешь себя одиноким, абсолютно чужим и вызываешь разве что зависть.

Я шагаю, и мой темп – это темп этой стороны улицы, этой улицы, этого квартала.

«Вот она, человеческая свобода, — думал я тогда, — это жалкое самообладание». Нет, я желал не свободы. Только бы отыскать выход; справа, слева, где угодно; никаких других требований я не ставил, и пусть выход окажется иллюзорным; требования мои малы — маленьким будет и разочарование. Только бы выбраться отсюда, только бы выбраться! Только бы не эта припёртость руками и ногами к стене.

Боюсь, не все понимают, что я разумею под выходом. А я употребляю это слово в его самом обычном и полном смысле. Намеренно не говорю: свобода. Не об этом великом чувстве свободы идет речь. Что до меня лично, то я в нем никогда не нуждался, ни тогда, ни теперь. Кстати, насчет свободы люди заблуждаются очень часто. И как сама свобода принадлежит к самым возвышенным чувствам, так и заблуждение это относится тоже к самым возвышенным.

Так погруженный в раздумье взрослый человек не внемлет лепету ребенка: ребенок, как всегда, его умиляет, но он от него бесконечно далек.

Она тянется к высшему венцу не потому, что он случайно висит ниже, а потому, что он наивысший; будь это в ее власти она повесила бы его еще выше.

Но никому, никому не дано повести нас в Индию. Уже и тогда ворота в Индию были недостижимы, но по крайней мере дорогу указывал царский меч. Ныне ворота перенесены в другое место — дальше и выше, — но никто не укажет вам дороги.

И я вспомнил, что однажды возненавидел одного счастливого знакомого, который и сейчас, может быть, шел рядом со мной, и порадовался, что моя память так хороша, что в ней сохраняются даже такие второстепенные вещи. Ведь у памяти нагрузка большая.

Я шатался и должен был упереться взглядом в статую Карла Четвертого, чтобы узнать, где я нахожусь. Но лунный свет был неловок и привел в движение и Карла Четвертого. Я удивился, и мои ступни стали намного крепче от страха, что Карл Четвертый рухнет, если я не приму успокаивающей позы. Позднее мое усилие оказалось бесполезным, ибо Карл Четвертый все же упал, как раз когда мне подумалось, что меня любит девушка в красивом белом платье.

...извините, но достаточно трудно целый день владеть собой. Для того мы и спим, чтобы подкрепиться для этого труда, а если мы не спим, то с нами нередко случаются нелепые вещи...

Правда ведь, удивительно, что именно только ночь способна целиком погрузить нас в воспоминания?