Prozac Nation

Мне не нужно, чтобы вы были на моей стороне - я сама на своей стороне.

Я не могу отделаться от ощущения, что мы живем в неправильном мире, что существуют неправильные чувства, которые больше не стоит испытывать. Но они есть, они где-то застряли, изъян, который эволюция пока не смогла удалить, вроде миндалин или аппендикса.
Я бы

Сила воздействия искусства лишь увеличивается с каждым новым зрителем, слушателем или читателем

Если ты счастлив, ты способен на многое, а если нет – только и можешь грустить, парализованный своим отчаянием.

Дно – это неспособность справляться с обыденным, настолько острая, что даже самые важные и чудесные вещи кажутся невыносимыми.

Мы пытаемся, мы все время стараемся найти слова, чтобы выразить свою любовь. Качество, количество, уверенность в том, что никогда еще два человека не испытывали ничего подобного за всю историю мироздания.

Безумие – слишком гламурный термин, чтобы объяснить, что происходит с людьми, которые теряют рассудок. Это слово слишком волнующее, слишком литературное, слишком интересное со всеми своими коннотациями, чтобы передать скуку, медлительность, тоску и уныние депрессии.

Столько людей страдает от депрессии молча, и никто об этом не знает, и их состояние остается невидимым до тех пор, пока безумие не толкнет их на выходки, которые уже не проигнорировать. Депрессия – это не харизматичная болезнь, а, скорее, полная противоположность тем живым вибрациям, что ассоциируются у нас с безумием.

Я никогда не чувствовала, что у меня есть право на депрессию. Я всегда думала: «Если бы я действительно хотела, я могла бы из всего этого выбраться».

Между жизнью и смертью нет серой зоны. Но депрессия предельно близка к тому, чтобы запереть тебя между живыми и мертвыми, и страшнее не может быть ничего.

Любая причина, ради которой человек решает жить, так же ценна, как и любая другая.

Депрессия сильнее. В том смысле, что если вы, например, найдете разбившееся зеркало, соберете все кусочки, все осколки, от больших до едва различимых, и, насколько позволят ловкость и терпение, соберете их вместе – даже собранное заново, оно все равно будет покрыто паутиной трещин, все равно превратится в бессмысленную склеенную версию того, чем когда-то было, и сможет показывать только расколотое на фрагменты отражение смотрящего. Не все вещи можно починить.

У меня уходит много времени, чтобы понять: если я из-за чего-то расстраиваюсь, это еще не значит, что я никогда не смогу перестать плакать.

Самое ужасное в депрессии – это то, что даже самые маленькие удовольствия не приносят ни капли утешения. В лучшем случае они просто кажутся нормальными.

Я хочу выбраться. Никто никогда не полюбит меня, я проживу свою жизнь и умру в одиночестве, ничего не добьюсь, стану никем. Ничего не получится. И обещание, что по ту сторону депрессии лежит прекрасная жизнь, ради которой стоит не убивать себя, – окажется ложью. И я останусь в дураках.

Может быть, то, что без разбора запихивают в категорию  депрессии, это на самом деле самозащита, тревожность, недоверие к близости, любые из многочисленных и вполне естественных реакций на опасный мир, лишенный самых базовых гарантий, которых ожидали наши родители: крепкого брака, стабильной работы, секса, который не приводит к смерти.

Я вообще не понимала, как меня втянули во всё это-неспешное чередование ньюкомба, кикбола и футбола, брасса, плетения из паракорда, все эти занятия по расписанию, которые нужны были лишь для того, чтобы немного потянуть время, пока мы неумолимо приближаемся к смерти. Даже тогда я своим умом двенадцатилетки понимала, что жизнь-это попытка отвлечься от неизбежного.

У меня ушло столько лет, чтобы научиться жить жизнью, где депрессия – не убежище от любых проблем, не состояние, в которое я бросаюсь так же, как алкоголики всегда возвращаются к своему джину, а наркоманы к игле – но, кажется, я на пути к этому. Мне 26, и я чувствую, что подростковый возраст подходит к концу.