Живые и мертвые

"Думаешь, только те военные, у кого погоны на плечах? Нет. Военные - это все те, у кого война на плечах"

– ...Почему мы перед мертвыми чувствуем себя виноватыми, скажи, а, Захаров?

– Наверно, потому, что уже ничего для них сделать не можем.

– Может, и так. А может, просто потому, что они мертвы, а мы живы, а не наоборот.

Он не понимал истинных чувств отца не потому, что был глуп или ненаблюдателен, а просто потому, что в его собственной душе жила иная мера вещей.

Прокудин, так и не сказав ни слова, вылез из "виллиса" и пошел к рации. В такие моменты не играет роли, кто старше по званию. Кто первым почувствовал в себе силы распорядиться, выйти из состояния шока, тот и распоряжается.

Когда женщина понимает, что ты через минное поле перебежал бы- только б ее увидеть, но все равно не можешь, потому что служба не дает,- такое понимание на войне уже само по себе половина счастья. А когда ты все же вырываешься к ней, к этой женщине, и считаешь оставшиеся до встречи минуты, то какого тебе еще надо счастья?

Без того, чтобы не забыть о других, на фронте счастья нет. Даже на одну ночь. На фронте счастье всегда короткое, всегда зажмурясь от всего остального, потому что у других и этого нет! А все остальное время приходится думать, что вам можно и чего, нельзя, если хотите оставаться людьми в глазах других людей.

Война идет. И люди на ней или помирают, или растут, как Ильин. "Хотя бывает и так, что война идет, а люди на ней стоят. Она их за собой вперед тащит, а они все равно: затылком вперед, а взглядом назад, в прошлое"...

С утра, когда позвонили, что в полк едет офицер из оперативного отдела штаба армии, Ильин был не в духе. Откуда бы ни явился офицер оперативного отдела- из корпуса или из армии,- считается, что способен помочь тебе полком командовать. На войне все только и делают, что друг другу помогают. Даже когда мешают, и то считается, что помогают.

Серпилин испытывал некоторое волнение оттого, что судьба привела его именно в те места, где он начинал войну. Казалось бы, военному человеку должно быть все равно, где рассчитываться с немцами, лишь бы рассчитаться! Куда поставили, там и рассчитывайся, но, оказывается, нет, не все равно!

Было ощущение сделанного дела, и это и было главным воспоминанием боя. И ещё второе воспоминание- о самом себе, -что остался жив. Сказать о себе, что некогда было бояться, потому что командовал батальоном, было бы неправдой. На то, чтоб бояться, все равно оставалось время.
А все остальное- кроме общего чувства боя и сознания, что жив, -пока, на первых порах, память сохраняла только в клочках и обрывках.

Глаза у мальчика были усталые и взрослые. Так бывает с детьми- жизнь, ни с чем не считаясь, вдруг требует от них, чтобы они за несколько часов взяли и стали взрослыми, и они становятся.

Говорят, если водолаза сразу, одним махом, без остановки погружают на всю глубину, то кровь ушами идет. Так и с людьми на войне. Один выдерживает, а у другого кровь ушами идет, если сразу опустить на всю глубину ответственности...

И так до конца войны, до последнего её часа, потому что война, как монета: сколько ни катится, а все равно на ребро не станет- ляжет или орлом, или решкой, кто-то сверху, кто-то снизу; пощады нет и не будет ни нам от них, ни им от нас...

Железные нервы на войне- великое дело. Половина всей стратегии.

Здесь, на войне, не бывает репетиций, когда можно сыграть сперва для пробы- не так, а потом так, как надо. Здесь, на войне, нет черновиков, которые можно изорвать и переписать набело. Здесь все пишут кровью, все, от начала до конца, от аза и до последней точки...