Живые и мертвые

Разве я прошу, чтобы меня не демобилизовывали, потому, что не могу обойтись без войны? Да я мечтаю обойтись без неё! Я готов хоть завтра обойтись без неё, если завтра вообще всё кончится. Не в этом дело, и никакой у меня привычки к войне нет. Это вообще глупости - привычка к войне. Просто у меня есть привычка быть на войне, раз она идёт.

Всё-таки глупеешь, когда лежишь в госпитале! Невольно начинаешь думать о самом себе гораздо больше, чем на войне, и глупеешь от этого. И без всего того, к чему привык у себя в батальоне, начинаешь чувствовать себя песчинкой. Не на войне, а в госпитале - вот где действительно чувствуешь себя песчинкой, хотя как раз тут больше всего думаешь и заботишься о самом себе.

-Я такая счастливая, что ничего не могу с собой поделать!
Сказала так, словно что-то должна делать с собой, чтобы не чувствовать себя такой счастливой. А что надо делать, когда человек чувствует себя счастливым? Разве что-нибудь надо делать? Наоборот, как раз ничего и не надо делать!

-Убит?! Как убит?
-А вот так. Как других людей убивают, так и он убит, - сказал Серпилин, и по той судороге, которая перехватила его горло, сам почувствовал всю неправду своих слов, потому что "как других убивают" всё-таки было одно, и он это знал, а как бывает, когда убьют сына, - этого не знаешь, пока не убили.

Обида давно на дно ушла, а на лице только так, пузыри.

А он вообще, если хочешь знать, сейчас нашим братом не разбрасывается. Сейчас мы нужные. Кто есть - тот есть, а других взять неоткуда, кроме войны, - только она их на ходу рождает. И пока война, лишних нет и не будет. Все, кто действительно может воевать, - все до одного нужны!

Да, сын был не дурак, что эту выбрал. А может быть, не он её, а она его? Это только по привычке так думают, а на деле кто посильней душой, тот и выбирает.

Да, трудно, когда остаешься жить один, даже если командуешь армией и у тебя есть и адъютант, и ординарец, и казённое довольствие, и обмундирование. Очень трудно, когда остаешься один, и хорошо, что жизнь не пустыня.

Серпилин, уходя, считал, что его судьба уже окончательно решилась в разговоре со Сталиным. Но на самом деле она до конца решилась не тогда, в разговоре, а сейчас, когда Сталин молча смотрел ему в спину. Он часто вот так окончательно решал судьбы людей, глядя им уже не в глаза, а в спину, когда уходили.

Но раз отгоревала, значит отгоревала; раз полюбила, значит полюбила.

"Вынесли из танка... не приходя в сознание... " Это так говорится - "вынесли", а что вынесли? Чем меньше знаешь, как всё это в действительности выглядит на войне, тем всё же лучше.

Письмо как письмо! Только человека, который написал это самое письмо, уже нет на свете, и поэтому трудно его читать.

Решил, как в бою: сколько бы ни взвешивал и ни колебался перед началом, потом, когда пошли вперёд, уже поздно вдогонку думать, надо или не надо было начинать.

Он испытывал возмущение тем, что война вообще существует и каждый день и час, с утра до ночи, рвёт на куски, укорачивает, ломает живое человеческое тело.

Серпилин вспомнил, как однажды в Туркестане, на учениях, он летал над пустыней на бреющем и вдруг заметил среди песков несколько распластанных, полурастащенных птицами скелетов людей и верблюдов... Развалины Сталинграда напоминали эти скелеты в пустыне.

Чего только не возникает в момент, когда целой  армии надо переходить с одних рельсов на другие! Одно дело - бои, когда жил изо дня в день надеждой: вот-вот кончится, а другое дело - тишина, к которой люди пришли на пределе - и хотят согреться, помыться, поспать в человеческих условиях. Чего стоит вымыть всех как следует, переобмундировать, сколько солдатского белья надо перестарать, сколько валенок подшить, сапог залатать!

Его снова охватила ярость: за пять минут до тишины! Из всего батальона одного тебя! Да, выбыл из строя. Как-никак шестое ранение, пора и честь знать. Война угощает, не скупится.

Ничего нельзя откладывать в жизни, а тем более на войне. Ничего!

О хорошем вообще быстрей доносят, чем о плохом.

Звуки боя бывают разными: иногда они тяготят, тоскливо капают, как вода в пустое ведро, иногда оглушают несоразмерностью своих масштабов с тем крошечным тихим кусочком железа, который достаточен для смерти человека.