Буддизм. Философия `великой религии Срединного пути`

Первоначально для чтения выбрала издание Сэй Сёнагон - Записки у изголовья , об объёме которого информация гласила: 128 страниц. Отыскав на известном сайте электронный вариант, удивилась, что страниц у "Записок..." 306. При соизмерении бумажных и электронных страниц, с учётом одинакового количества знаков, в печатном варианте цифра обычно в 1,5 раза выше. Потом увидела приписку: "полный вариант", а прочитав аннотацию, разобралась окончательно.

После этого издание поменяла, выбрав то, в котором 400 страниц - это ближе к истине.
Что я хочу сказать этим вступлением? Укороченный вариант в данном случае - большой плюс. Во время чтения я даже прикидывала в уме: вот эта мысль уже повторялась, подобное описание встречалось, слишком много знакомых описаний нарядов... и понимала, что сокращённый вариант вряд ли потерял свою прелесть, имея главное преимущество - не успевал навеять сон. Жаль, что мне не удалось отыскать его, так как 400 страниц хороши для дневника, который пишется постепенно и небольшими фрагментами, но утомляют читателя
пытающегося ознакомиться с ними за несколько дней.

Сэй Сёнагон была одной из придворных дам императрицы. Читая дневник, можно не сомневаться в её образованности, находчивости и остроумии, а вот о внешности упоминается не очень лестными словами: "Но мои цветущие годы позади, лицо поблекло. Волосы у меня накладные и рассыпаются неровными прядями".
Условно "Записки..." можно разделить на несколько тематических колонок.

Колонка новостная.
Главы, в которых описываются определённые события: праздники, собрания, поездки, встречи, разговоры...
Пятый день пятой луны, седьмой день седьмой луны, девятый день девятой луны - разнообразие празднеств поражает воображение. Редкие встречи с императором или канцлером, разговоры с императрицей, подглядывание за её младшей сестрой госпожой Сигэйся, действия министров, придворных, посыльные с письмами - большинство эпизодов происходит за ширмами, занавесками, веерами.

Колонка нравов, обычаев.
К этой части можно отнести описание внутреннего устройства жилых помещений, рассуждения о правилах этикета, наблюдение за отдельными людьми. Сэй Сёнагон обязательно обрисовывает облачения каждого, объясняя, что иные люди стремятся получить придворное звание, чтобы "нарядиться в одежды, затканные узорами" и потом на собраниях щеголять друг перед другом. Нижнее платье из шелка цвета амбры или палевого шелка-сырца, алые шаровары, оттенки пурпура, исподнее платье из белого накрахмаленного шелка или легкие исподние одежды цвета бледной лазури, расцвеченные всеми красками шелка - пестрота одеяний одна из самых популярных тем. Иногда обрисовка нарядов занимает 80% текста главы.
Вот описание хорошего знакомого То-но тюдзё.

В чтении записок эпохи японского средневековья самыми интересными являются именно штрихи быта: к больному вызывали усмирителей демона, часто говорится о гаданиях и заклятиях... А вот такая короткая строчка, в которой сказано больше, чем во многих абзацах нарядных описаний: "Блохи — препротивные существа. Скачут под платьем так, что, кажется, оно ходит ходуном".

Колонка пейзажная.
Сэй Сёнагон нравилось перечислять все известные горы/вершины, пруды, реки, мосты, водопады, заставы, леса, равнины, рассуждая о названиях: что означают те или иные имена, легенды о них.
Очень много записей о природе и временах года: о цветах и птицах, деревьях и насекомых, о красоте кошек, быков, коней...
Письма, которые обязательно сочетаются с поэзией и букетом/цветущей веткой.
Интересно было узнать, что в японской поэзии померанец неразлучен с кукушкой как в персидской поэзии соловей и роза. Удивили постоянные ссылки на китайские сочинения, сказания, поэзию, накидки.

Поэтическую колонку можно выделить отдельно, так как стихи играют в записках ключевую роль. Сэй Сёнагон считалась одной из лучших слагателей и ей постоянно устраивали проверки на остроумие, поэтичность, скорость. Желательно при этом иероглифы красиво вырисовывать. Показательным может быть такой эпизод. Дворцовый слуга приносит от господина советника Кинто (крупный деятель культуры, известный поэт, музыкант, каллиграф того времени) листок с заключительным двустишием танки и требует срочного ответа:
"И на один короткий миг
Слегка повеяло весною".
Слуга торопит: "Скорее!", героиня записок спешит начертать дрожащей рукой, боясь опозорится:
"В холодных небесах
Вишневым цветом притворился
Порхающий снежок…"
Подобные практики устраивались придворным дамам регулярно. Стыд и позор той, которая не сумеет быстро вспомнить или сочинить подходящие случаю строки.

Колонка настроения.
Записи с перечислением вещей, радующих сердце и утонченно-красивых или наводящих уныние и вызывающих докуку (можно увидеть такую: "Спрячешь с большим риском кого-нибудь там, где быть ему недозволено, а он уснул и храпит!"
А вот вполне знакомая зарисовка для нашего времени: "Тебя клонит в сон, ты легла и уже засыпаешь, как вдруг тонким-тонким голосом жалобно запевает москит, он кружит над самым твоим лицом и даже, такой маленький, умудряется навевать ветерок своими крылышками. Изведет вконец.")
Встречались и другие сравнения, не потерявшие актуальности до наших дней. Например, вот такое:
"То, что редко встречается:
Тесть, который хвалит зятя.
Невестка, которую любит свекровь.
Серебряные щипчики, которые хорошо выщипывают волоски бровей.
Человек без малейшего недостатка. Все в нем прекрасно: лицо, душа. Долгая жизнь в свете нимало не испортила его".

Утяжеляло чтение большое количество сносок: в одном коротком предложении может быть три слова с примечаниями в несколько строк. И всё же "Записки..." окрашены настроением романтичности, поэтичности, трогательности, несмотря на то, что не всегда могла прочувствовать причину умиления, казалось бы, обыденной картиной. Другие времена, другие нравы...

Весною — рассвет.
Всё белее края гор, вот они слегка озарились светом. Тронутые пурпуром облака тонкими лентами стелются по небу.

Красиво, мило, ярко, а ведь мисс Сэй Сенагон не писала о чем-то необычном, она писала о самых обыденный, повседневных вещах, которые её окружали. О природе. О жизни человека. О красоте. Но как изящно, как красиво она все это описала, жизнь императорской семьи, смена времен года, горы, цветы, равнины, реки и т.д. и т.п.

Летом — ночь.
Слов нет, она прекрасна в лунную пору, но и безлунный мрак радует глаза, когда друг мимо друга носятся бесчисленные светлячки. Если один-два светляка тускло мерцают в темноте, все равно это восхитительно. Даже во время дождя — необыкновенно красиво.

Я никогда не читала японскую литературу, а уж тем более написанную в десятом веке, для меня это ново и необычно. Читать эту книгу залпом немного сложно, потому что автор описывает все тщательно, неспешно, что иногда становится скучно. Совету читать эту книгу с перерывами.

Осенью — сумерки.
Закатное солнце, бросая яркие лучи, близится к зубцам гор. Вороны, по три, по четыре, по две, спешат к своим гнездам, — какое грустное очарование! Но еще грустнее на душе, когда по небу вереницей тянутся дикие гуси, совсем маленькие с виду. Солнце зайдет, и все полно невыразимой

Книга великолепна, особенно она понравится тем, кто хочет ближе познакомится с культурой средневековой Японии.

Зимою — раннее утро.
Свежий снег, нечего и говорить, прекрасен, белый-белый иней тоже, но чудесно и морозное утро без снега. Торопливо зажигают огонь, вносят пылающие угли, — так и чувствуешь зиму! К полудню холод отпускает, и огонь в круглой жаровне гаснет под слоем пепла, вот что плохо!

Сэй-Сёнагон – придворная дама императрицы Садако в средневековой Японии, жила на рубеже 10-11 веков в эпоху Хэйан. Это время расцвета хэйанской эпохи, хотя Сёнагон пережила не только личное возвышение и благоволение двора, но и интриги, немилость, а после смерти императрицы – и изгнание.

Записки у изголовья – по такому названию можно представить, как в конце дня, когда смолкает шум придворной жизни и все расходятся на отдых, дама достаёт из заветного местечка листы прекрасной белой бумаги (или дневник), тушь и кисточку, и записывает события и впечатления дня. Почти так оно и есть. Только это не хронологическая запись событий, это просто разрозненные впечатления. Что нравится. Что неприятно слушать. Как досадно, когда что- либо не получилось. Как неприятно, когда что-нибудь вышло неидеально, или кто-нибудь не понимает, как некрасиво говорит или делает. Дворцовые сплетни. Забавные сценки. Сразу замечаешь, что у нашей дамы острый язычок, и она не без удовольствия пишет, как она отбрила того или иного недотёпу (чаще мужчину). Чувствуется, что многие боялись попасться ей на язычок. Тем более, что её колкости изысканны, далеки от грубости и высказываний напрямик. Если человек недостаточно образован, то может и не понять. Сёнагон часто разговаривает стихами, поддерживать такую изящную беседу - наслаждение лишь для посвящённых. Часто это экспромтом сочинённые танка, а порой всего строчка из поэм классической китайской поэзии, прозрачный намёк. С императрицей у них взаимопонимание полное, а вот другие фрейлины часто не так быстры умом. Что уж говорить о мужчинах! Грубые создания, утром даже одеться бесшумно не могут!

Всякие бытовые мелочи такой далёкой эпохи, да ещё и такой загадочной страны, конечно, очень интересны.

Здесь нет скандальных откровений, доскональных описаний интриг. Много пейзажей, впечатлений от природы, цветы, насекомые, птицы. Шёлковые наряды, занятия вышиванием, игра в шашки (го), музицирование. Много луны – полная, восходящая, освещающая все уголки, прячущаяся за облаками. Много снега. Животные, живущие при дворе, например, кошка – редкий зверь в Японии в ту эпоху, их завозили с материка, и они пользовались почтением, даже обращение к ним было как к фрейлине среднего ранга (госпожа кошка).

Юные фрейлины, смешливые, легкомысленные, с шутливой болтовнёй порой раздражают Сёнагон. Празднества, связанные с традиционной японской религией и с буддизмом, красочные церемонии, яркие разных расцветок одежды, падающие мягкими волнами, сложные причёски, за которыми надо следить, чтобы сохранить в первоначальном виде – видно, что это всё занимает большую часть времени при дворе.

Только не надо думать, что всё это обстоятельно описано, как мы привыкли в европейской литературе. Это просто лёгкие упоминания, мимолётные впечатления, летучие мысли, как бы покрытые дымкой и не очень резко отражающие реальность. Но написано очень стильно и изящно.

Эту книгу ну никак нельзя отнести к художественной литературе, ведь это дневниковые заметки, которые вела молодая девушка о своей жизни, об окружающих её событиях и людях.

С одной стороны, грустно, что они увидели свет и большого читателя, т.к. их хозяйка была против и писала только для себя, с другой стороны, не пошли бы они по рукам, литература бы получила совершенно другое развитие, а мы бы не узнали о жизни японцев того времени.

Самое удивительное, об этой книге встречаю упоминания даже в литературе по саморазвитию, многие берут в качестве примера формат заметок у Сэй Сёнагон. Некоторые заметки занимают всего пару строк, другие же чуть объёмней, какие-то сгруппированы по темам. Но их всех объединяет одно - это всё моменты, которые вызывали удивление и восторг, либо же констатируют какой-то факт или умозаключение хозяйки записок.

Это приключение хорошо дополняет нон-фикш, который случайно попался под руку Диана Кикнадзе - Темная сторона средневековой Японии. Он проясняет многие моменты, поэтому от себя рекомендую знакомиться в связке.

Женщина, написавшая книгу, а точнее записки, поскольку это произведение выглядит именно, как записки, жила тысячу лет назад, а такое ощущение, что совсем недавно. Декорации поменялись, но суть осталась прежней. Удивительно было читать о ее мыслях, увлечениях, желаниях и шалостях. Она так же, как и многие нынче, считала, что годы жизни нещадно бегут, что раньше было лучше. Но она и видела прекрасное в простых вещах, чего сейчас многие не видят. Создательница записок настолько близка к современному человеку, что даже не верится, что она жила тысячу лет назад. Поражает меня такая неизменность. Вроде бы совсем разные миры, а внутри все так похоже. Еще удивило их общение стихами. Какую строчку не напишут, а все сразу понимают о чем речь. Сейчас подобным образом не пообщаешься. Во-первых из-за такого разнообразия книг, далеко не каждый читает то, что и ты, а во-вторых — такое разнообразие и количество книг, а так же их относительная легкодоступность, позволяет читать очень много, что усложняет дословное запоминание отдельных фраз. Раньше, упиваясь и наслаждаясь произведением, могли перечитывать его ни один десяток раз. Сейчас же стараются поглотить побольше. В общем местами было любопытно, местами скучно, местами познавательно, а местами весело, но в целом наблюдать за мыслями женщины, разделенной со мной в тысячелетие, было интересно.
Оценка 8 из 10

Читающий этот труд должен выбрать хотя бы клочок земли, не рассыпающийся дымкой под его ногами. Всё здесь зыбко: одиннадцать веков эту историю переписывали, дополняли, трактовали по-всякому, теряли и находили главы, расставляли их в шахматном порядке, играли в театре Но отдельные эпизоды... Обывателю совершенно неясно, что символизирует ветвь померанца, привязанная к свитку с посланием, и почему пустая скорлупа цикады навевает печаль. Итак, мы скользим по туману мирского и неземного во мгле веков, и гэта наши не тонут, если нащупать

гранитную плиту буддизма. Сутра лотоса пронизывает произведение насквозь, сшивая светское с духовным. Множество упоминаний того, что женщина может стать Буддой (госпожа Акаси, Укифунэ), удивляют и потрясают воображение, если учесть место и время написания. «Самые просветлённые ученики Будды в отчаянии блуждали по миру, когда иссяк хворост, а что оставалось делать старушке-монахине?» Можно заметить, что женщины «собирают хворост», не отлынивая от своих прямых обязанностей. У них нет ни секунды покоя: надо расшить по канону занавески, каллиграфически отвечать на записки возлюбленных, сыграть на кото что-то подходящее случаю и, конечно же, уметь слагать танка (это японские пятистишия, а не оригами в виде танка, как ты подумал, неуч!). А потому следующий шаг станет возможным лишь при вдыхании

облака эстетизма. Любое эстетическое переживание облекается в поэтическую форму и никак иначе. Лишь краем ухватить мелькнувшую в окне тень, услышать, как бородка женщины трепещет на печальном ветру, нарисовать в своём воображении облик человека по аромату рукавов его верхней одежды – вот настоящее искусство. Танцы птиц, порхание бабочек и ветер в соснах создают определённый созерцательный настрой. Стихи в «Повести о Гэндзи» произносятся с подмостков, соединяя зрителей (читателей) и участников (героев произведения) незримым, но прочным элегическим мостом. Позднее, подобный приём будет использоваться в постановках театра Но, одним из источников вдохновения для которого служит данное произведение до сих пор. Перепрыгивая с шестом из прошлого в настоящее, мрак непонимания поколений развеет

свеча преемственности. Всё является сплавом традиционного и нового: сутры, китайская традиционная поэзия и японские классические пятистишия; группа родов Минамото, известная как Гэндзи, ставшие потом самураями; повествование не только о высшей аристократии, но и о женщинах среднего сословия. Мурасаки провозглашает постоянство в изменчивости формы. Это же можно проследить на примере смены времён года, отождествлённых с человеческими судьбами. Надежды сбываются весной, летом происходят самые яркие и счастливые события для героев, а осенью сама природа рыдает и скорбит, когда кто-то заболевает или даже умирает.

Эстетично поставив свечу на плиту, мы и получаем «Повесть о Гэндзи». Прошлое колокольчиком звенит в настоящем, определяя будущее. Моё деление на три части-сегмента тоже не случайно. В первой мы наблюдаем историю возвышения Гэндзи, его детей и внуков. Основной линией можно считать сходство умершей матери Гэндзи с Фудзицубо и Мурасаки. Все помыслы и чаяния героев устремлены исключительно к постижению всевозможных земных радостей. Во второй же возникает тема отторжения любых проявлений мирского, достигающая максимального накала в последней части с уходом в монастырь Укифунэ. Тема сходства-возвращения разрастается, закольцовывая произведение (Кирицубо - Мурасаки, Оогими - Укифунэ). Гэндзи словно делится своей судьбой на пороге смерти, прикованный колесом сансары, к Каору и Ниоу. Смерти нет, если в прошлом ты вёл себя хоть иногда достойно.

В конце своих записок Сей-Сёнагон признавалась, что она «записывала всякого рода удивительные вещи без всякой между ними связи и последовательности». Эти «удивительные вещи» записывались в небольшие самобытные рассказы - даны, которые одновременно и объединены общим духом произведения, и ни к чему не привязаны, чтобы оставаться достаточно самостоятельными отрывками-произведениями. Поэтому записки получились законченными, хоть и были неожиданно украдены у своей хозяйки. Забавно, что один из первых шедевров древнеяпонской литературы, подвергся своеобразной форме "пиратства" - покинув опочивальню императорской фрейлины, записки "пошли по рукам", далеко за дворцовые стены, пережили века и продолжают свой бег во времени, как свет, от давно погасшей звезды. Ведь только представьте себе, от Сей-Сёнагон, жившей в далекой Хэйанской эпохе, не осталось даже толкового портрета, зато сохранилась частичка души, словно в янтаре, запечатленная на страницах ее дневника. Ее личного дневника, который она, вполне может быть, и не хотела бы когда-нибудь выносить на суд общественности, уж больно в нем много интимного, чего уж точно не хочется открывать каждому встречному-поперечному. Поэтому "Записки у изголовья" литература не для всех и даже не благодаря интровертному темпераменту этой книги. Она не писалась для читателей, хоть обращение к аудитории иногда и проскакивает в главах Сей-Сёнагон, но это ни о чем не говорит, кроме того, что Сей-Сёнагон натура артистичная (что неудивительно, учитывая род ее занятий при дворе) и подобная манера держать себя вполне могла войти ей в привычку. Она писалась душою и «следуя кисти», с легкостью передала весь свой подробнейший спектр настроений и гамму чувств, сама того не подозревая, создав уникальный образец литературного жанра, слишком много заключающий в себе для просто дневничка.

В чем особенность "Записок у изголовья"? Помимо уже упомянутой самобытности жанра и способности автора к глубокой созерцательности, выраженной в ее умении восхищаться красотой окружающего мира и тонкой критике современного ей общества, "Записки у изголовья" произведение передающее то состояние, из которого сформировалась традиционная японская культура. Личность автора уже не связана с произведением, Сей-Сёнагон растворяется в толпе императорский фрейлин, дворцовой свиты, жителей столицы, превращаясь в голос целого общества, жившего в то время и разделявшего эти взгляды. Таким образом, "Записки у изголовья" является памятником древней культуры, отражением того, что имело место и что волновало японское общество, жившее 1000 лет назад. Благодаря этому "путешествию в прошлое" можно увидеть откуда сформировался тот необычный взгляд на мир, присущий японской культуре. Праздники любования цветами и луной, завораживающие мероприятия и духовные обряды, традиции и поверья. Тема единения человека с природой имеет отдельное место - в немногословных данах Сёнагон ощущаешь теплоту лучей заходящего солнца, хруст белого снега под пальцами, аромат дикой акации в зеленом лесу. Человек - гость природы, почему же она не достойна восхищения, как радушная хозяйка?

Но не только любованием природы полны "Записки...", занимательны и сцены из личных воспоминаний Сей-Сёнагон. Истории остроумных ответов, щекотливых ситуаций и их развязки, темы разговоров самых необычных оттенков. Помнится, дневник Мурасаки Сикибу больше акцентировался на личностях, окружавших писательницу, она с кропотливостью хроникера описывала происходившие сцены (не забывая практически в каждой главе оставить заметку, что в этот день императрица была просто великолепна), старается оставаться объективной и почти не упоминая о себе. У Сей-Сёнагон же больше наоборот, все происходящее пропущено через ее личностное восприятие, зачастую изображая автора как проницательную, остроумную и несколько циничную особу. Не занимать ей и доли гордости, что проявляется в ее одинокой радости за свои маленькие победы, которыми можно похвалится себе на страницах дневника, скрывшись от глаз завистников. Но сложно не восхититься любопытством к окружающему миру и жаждой ярких впечатлений. Коллекционеры бывают разные, Сей-Сёнагон же кропотливо собирала самую эфемерную коллекцию - воспоминания, мгновения, чувства. Что мешает последовать ее примеру? Не ради следа в истории, а ради себя, живущего сегодняшним днем. Собрать все частички волнующего, чтобы увидеть себя более живым, чем в зеркале.

Книгу мне посоветовали еще 23 января 2014 год. Стыд мне и позор. Около того времени и чуть позже я удостоилась просмотра трех прекрасных японских творений Повесть о Гэндзи, Сто стихотворений ста поэтов и Повесть о Гэндзи: Тысячелетие

Это как раз та самая эпоха, что описана в книгах, похожие истории, моменты, зарисовки. Я очень люблю японскую литературу, но побаивалась что книга пойдет плохо, 10 век! Сложно представить, как жили люди тысячу лет назад и смогу ли я их понять?
Оказалось что смогу. Читая книгу я видела перед глазами девушку в кимоно с обложек выше, слышала ее высокий утонченный голос, как она старательно делится своими мыслями, все предложения заканчивая так ритмично, как будто читает хокку. Все ее радости и неприятности многим схожи с тем, что видим мы сегодня, но часть так возвышена и прекрасна! Так утонченна и свежа! Меня окружала атмосфера дышащая цветами и окружающая падающими лепестками сакуры.
Читать книгу подряд немного утомляет, все же это скорее дневник, а пережить десятилетие за один день дело тяжелое. И все же меня приводило в трепет от мысли какое огромное культурное достояние несет эта книга. Ведь с такой точностью и подробностями она описывает события тысячелетней давности.
И все же книга далеко не для всех, куда ни шло анимешнику, который знает много японских слов и несколько исторических моментов, сечет в их мифологических пристрастиях, но даже так очень многое не понятно, людям же до Японии далеким будет и вовсе непонятно ничего.

Ищу теперь друга
Чтобы сказал мне
Первые строфы к стиху

Когда многие заканчивают читать эту книгу, у них возникает, возможно, закономерный вопрос, а что такого удивительного в этом дневнике. Многие даже скажут, ну написание дневников не было редкостью в Японии, Корее и Китае и это правда, но многие не знают одной вещи, то что сохранялись в основном мужские записи, в то время как женские почти недоступны читателям. Почему так происходило? Во-первых, потому что женщина не представляла особый интерес для исследования у мужчин прошлого, конечно же, военные и исторические документы были важнее, чем какие-то записки женщины из гарема. Во – вторых, потому что существовала традиция полностью сжигать все вещи женщины после её смерти, чтобы душа хозяйки не мешала дому, поэтому все дневники, рукописи, письма, картины, которые находились в доме, сжигались вместе с телом умершей. Поэтому само наличие таких дневников в целом состоянии уже вызывало удивление. Более того, то что эти записи попали в публичный доступ до смерти автора. И пусть это было случайностью, но из них мы можем видеть, какая мораль царила во дворце во время написания дневника. Мы можем узнать о чём думали женщины в гареме, как они развлекались.

Если вы думаете что всё это было скучно, то конечно, потому что у женщин того времени и не было других развлечений. Выйти на улицу и посмотреть на птиц, на цветы и деревья, уже было огромным прогрессом. Просто потому что покидать женскую половину дворца не позволялось и женщинам только и оставалось радоваться редким поездкам в другие дворцы, да внутренним садом. Именно поэтому в записках очень часто говорится о цветах, животных, насекомых, деревьях и птицах, тому что можно было видеть на постоянной основе. Поскольку автор служила непосредственно у Императрицы, то постоянно встречается упоминание о ней, о других придворных дамах и Императоре.

И тут всё-таки есть разница меду японским гаремом и гаремом, например, в Корее или Китае. Например, из того, как автор описывает любовные связи, то в Японии к этому относились чуть более снисходительно. Сама автор попала во дворец, в достаточно взрослом возрасте, до этого побывав замужем и разведясь, что например, для Китая было просто недопустимо, потому что туда придворной дамой можно было войти только будучи невинной девушкой. И это достаточно любопытная подробность.

Поэтому если вы интересуетесь придворным бытом, традициями прошлого, жизнью японского гарема, то рекомендую, потому что это скорее имеет историческую и культурную ценность, чем литературную.

"Записки у изголовья", наверное, моё первое знакомство с данным жанром литературы.

Сей Сёнагон - фрейлина императрицы Японии, которая решила завести своеобразный дневник, в котором писала обо всех событиях, которые с ней и в её кругу происходят - это и живые и юмористические описания придворной жизни, новеллы, прекрасные и порой остроумные стихи, зарисовки природы, перечисление названий лесов, заливов, игр, размышления на тему: что наводит уныние, что неприятно слушать, то, что умиляет, то, что наводит и разгоняет тоску...

Читая это, думала о том, что ничего не меняется, прошло 10 веков, а люди, их поступки, ценности остаются всё теми же. Получила огромное удовольствие от чтения! Обязательно продолжу дальше знакомится с японской и китайской литературой.