Писатель и самоубийство

Книгу Григория Чхатришвили «Писатель и самоубийство» читаю во второй раз. Впервые прочитала год назад, с экрана, не отрываясь, в несколько возбуждённом состоянии, и оттого реакция моя была странной: читала с отвращением и весёлостью одновременно. Ну да, хоть на каждой странице – смерть и кровь, мыслимые и немыслимые поводы и способы ухода из жизни, но язык блистателен, автор сыплет остротами, каламбурами, даже анекдотами… Он рядом, он держит тебя за руку… Читателю противно и нестрашно одновременно…

Сейчас перечитала книгу в спокойном состоянии духа, оттого читала вдумчиво, серьёзно, пытаясь трезво осмыслить прочитанное, абстрагируясь от того личного, что меня привело (уже во второй раз) к этому самому чтению. Поэтому и хотелось бы для начала высказаться о книге вдумчиво и серьёзно.

С самых первых страниц Григорий Чхартишвили ставит перед собой вопрос: как следует относиться к самоубийству, имею ли я сам на него право, если да, то при каких условиях. К размышлениям на эту тему автор поневоле привлекает и читателя. Любой, кто книгу читает, вынужден пытаться на них как-то для себя ответить. Впрочем, большинство читателей и открывают это исследование именно потому, что вопрос для них не нов... Но, как известно, сам автор ответа не находит…

Что касается меня, то при втором прочтении мне постоянно хотелось упрекнуть писателя в следующем: почему ж вы не ставите другой вопрос, тоже крайне важный? Важный не в контексте личной судьбы человека, а в контексте значения мировой литературы? Нужно ли человечеству по большому счёту наследие писателей-самоубийц?

Короче, для себя я при чтении делала совсем иные выводы, а не те, что проистекают из поставленных Григорием Шалвовичем вопросов.

Как подчёркивали другие читатели в своих рецензиях, читать «Энциклопедию литературицида» страшно, тяжело, за одни присест невозможно; зачастую чтение растягивается на несколько месяцев. Но, прошу обратить внимание: даже если намеренно закрывать и пропускать последние строки биографических справок, повествующие о трагическом конце, чтение лёгким не станет. Что ни биография – то сплошное «страдал сильным неврозом», «страдал алкоголизмом», «употреблял наркотики», «вёл беспутную жизнь» и так далее. Меня несколько удивляют читатели, которые после прочтения работы «Писатель и самоубийство» горестно восклицают: «Ах, как жаль, что книг многих из них не сыщешь в русском переводе!» Лично у меня возникло стойкое нежелание знакомиться с творчеством тех авторов, о которых я прочла в этой книге. (В одиннадцатом классе я едва не увлеклась Маяковским. Но чисто на интуитивном уровне я понимала: нельзя, не надо…)

Или ещё: «Смерть Е. повлекла целую волну самоубийств среди поклонниц поэта». Но это же ужасно! Писатель, кончая с собой, увлекает за собой в пропасть десятки ни в чём не повинных людей! Почему этот вопрос не поставлен автором? «Как решить этот вопрос для себя…» А для других??? Да, писателям-самоубийцам можно во многих случаях сочувствовать, но если они и после смерти становятся убийцами – тут вопрос о том, «допустим ли такой поступок», сразу же снимается.

Правда, в большинстве случаев явственно прослеживается, что самоубийство писателя является лишь закономерным итогом его творчества – полного мотивов смерти, очарованности, влечения к ней. Тогда вроде всё логично. Ведь и творчество может внушить читателю суицидальные мысли…

Но есть и другой вариант. Своим творчеством писатель проповедует жизнь, радость, мужество, оптимизм, а сам… В этом случае его добровольная смерть начисто отменяет и перечёркивает ценность его произведений. С момента самоубийства они не более чем пустышка. Вот подобных мыслей (или полемики с ними) я ждала от автора книги о писательских самоубийствах, но не дождалась.

Вот такова моя «разумная» критика.

А теперь личное.

Прежде всего, я изумляюсь, что всё-таки влечёт читателей к этой книге. Она есть лишь в одной библиотеке нашего города – но уж там очередь на неё, видимо, была немереная: регистрационный листок весь исписан. А вот я бы ни за что не взяла бы её в руки, не попыталась бы найти на сайтах, если бы не необходимость.
Необходимость бороться с ней. Хотя бы с двумя абзацами.

Итак, ситуация, в книге не обрисованная, но вполне возможная. Возможно ли описать весь ужас, всю боль, всю глубину нравственного потрясения и позора простого читателя, который внезапно узнаёт, что его любимый писатель – самоубийца? Вот-вот, не какой-то там вообще писатель, не 370 писателей-героев «Энциклопедии литературицида», а единственный? Уверяю вас, ситуация кошмарнейшая, которую и врагу не пожелаешь. Каждый, кто попал в неё, скажет однозначно: я не знаю, имеет ли право обычный человек уходить добровольно, но писатель – НЕТ. И глубина и нестерпимость боли будет самым жгучим и безотказным аргументом. Но этот вопрос автором не затронут.

Предвижу возражение: а что, разве бывает так, что человек узнаёт о ТАКИХ подробностях биографии любимого автора через много лет после знакомства с его творчеством? Какая уж тут любовь, если такое нелюбопытство… Ну, ведь Интернет на крайняк есть…

Увы, бывает. Если, к примеру, единственным источником информации, сообщающим о самоубийстве писателя, является книга, вышедшая относительно недавно. Например, «Писатель и самоубийство» Г.Ш. Чхартишвили.

Да, когда я читала эту документальную работу год назад, с экрана – я читала её с ненавистью, ещё не оправившись от того тяжёлого переживания, виновником которого стал Григорий Шалвович (а первоначально-то я наткнулась на цитату, выжимку из "Энциклопедии", их полно в Сети). Разумеется, с тех пор я давно простила его – именно потому, что после нескольких недель невыносимейшего и беспредельного страдания я всё-таки выяснила, что Луи Буссенар, мой бывший любимый писатель – не самоубийца. Ненависть сгорела в огне ликования. Так что теперь я перечитываю Чхартишвили чисто с деловой целью – для продолжения борьбы за реабилитацию Буссенара.

Безусловно, книга Чхартишвили – не для широкого читателя. Я согласна с сохранением за ней статуса «первого русского всеобъемлющего труда о самоубийстве». Но всё же её популярность не должна выходить за пределы узкой научной и университетской среды. Увы, слава Акунина-беллетриста подогрела интерес публики к раннему документальному сочинению автора. А зачем простому читателю классификация литераторов по способу ухода из жизни? Этого лучше не знать. Лучше сохранить чистый взгляд на литературу. И на Писателя как такового. Творца, создателя прекрасного, провозвестника добрых идей. А не алкоголика-психопата.

Я никогда бы не прочла эту книгу, если бы не. И никому не советую её читать. Ни одному психически здоровому человеку.
Подальше от этой нравственной грязи.

Книга читалась мною долго по одной простой причине:я взяла ее как книгу-сопроводительницу,читать по пути на работу, а так как работа моя,слава Богу, довольно близко от дома, читалась книга небольшими порциями.
Это не научное исследование, это скорее,субьективный взгляд на самоубийство.Назвать следовало книгу немного иначе "Самоубийство и писатель", потому что главной темой все же является суицид, а писатели взяты для наглядности, как люди, наиболее предрасположенные к самоубийству.Ничего принципиально нового в философском вопросе о дозволенности и природе самоубийства (слабость или сила?) я не почерпнула, а вот любопытными фактами из разных писательских биографий-да.Кроме того, взяла на заметку пару имен,чтобы впоследствии познакомиться с их творчеством.

Хотел я ничего не писать здесь на сайте под пиво в Великий пост до Пасхи, но увы, ночное чтение высокодуховной литературы сподвигло на самовыражение. Короче, раньше я уже писал про эту без преувеличения ядовитую и опаснейшую книгу, что она представляет собой пример наиболее деструктивного либерального подхода к проблеме самоубийства, причем с крайне сомнительных религиозно-философских позиций. Здесь автор даже вплотную подходит к наиболее деструктивному тезису в стиле "если религия запрещает суицид, религия тотально ошибочна, а умные творческие писатели были правы во всём". Это непростительно и возмутительно. Поэтому у меня возникло желание показать "как надо", с опорой на самые ортодоксальные источники. Сразу начну с того, что хотя автор пишет здесь с безнадежно "светских" (либерально-сотонинских) позиций и пестрого разнообразия конкретных примеров, я считаю вопрос религиозного отношения здесь ключевым, и я сам, кстати, как кальвинист, считаю самоубийство вполне допустимым лично для себя. С таким акцентом на "внутреннюю мотивацию" согласен, например, и православнейший архимандрит Карелин:

Здесь занятно то, что по такой версии, которая отчасти близка и к неким пассажам иноагента, даже принятие буддизма ("жизнь зло, жизнь страдание") это уже считай суицид (местной Кире привет)). Лично мне, конечно, невозможно подумать, что Бог, безусловно избравший меня к спасению ), и созданная им Жизнь это зло. Здесь, кстати, надо четко отделять "жизнь" от человечества и вообще "падшего мира", о котором я крайне плохого мнения ) Касательно же тезиса апологета о том, что "самоубийство - богоборчество", это конечно выдает его некую ограниченность, но с другой стороны, само признание что "есть смягчающие" говорит о том, что "можно, если надо", ибо всё, что не есть "вечный ад", точно закончится спасением, хотя если кто не избран и вообще либераст, те в пролёте в любом случае, и гусь свинье не товарищ.
Как правильно писали в другом месте, для христианина самоубийство ничего не значит, а для "неизбранного" просто ускорит попадание в ад )

Григорий Чхартишвили, он же Борис Акунин, известен как автор детективов и создатель знаменитого Эраста Фандорина. И не все в курсе, что он в первую очередь японист, переводчик и искусный эссеист.

«Писатель и самоубийство» — исследовательская работа Григория Чхартишвили, в которой он на примере писательских судеб изучает феномен самоубийства. Это первая изданная на русском языке книга, которая наиболее полно освещает такую непростую тему, как добровольный уход из жизни. При этом это не научный труд, а эссе, отражающее субъективное мнение автора.

Григорий Чхартишвили не просто так решил разобрать случаи суицида среди писателей. Он считает, что писательство — опасная профессия, которая губит людей. Она предполагает более глубокий внутренний мир творца и более развитую способность к саморефлексии. Писатели привыкли копаться в себе, анализировать мотивы своих поступков и фиксировать результаты размышлений на бумаге. Многие литераторы, добровольно ушедшие из жизни, оставили подробные объяснения, почему же они решились на такой шаг. Григорий Чхартишвили, изучив прощальные письма и биографии писателей, классифицировал наиболее распространенные мотивы самоубийств. А таких набралось немало: это и несчастная любовь, и крайняя нужда, и потеря близкого человека, и тяжелая неизлечимая болезнь, и пристрастие к алкоголю и наркотикам, и психические расстройства. Из-за этих причин тысячи человек ежегодно прощаются с жизнью.

Но есть мотивы, характерные только для писателей. Это, например, творческий кризис — неспособность и дальше создавать какие бы то ни было произведения, истощение дара, утрата желания писать. Например, из-за потери вдохновения из жизни ушел классик японской литературы Рюноскэ Акутагава. Он с малых лет боялся творческого бесплодия. Акутагава не мог смириться с мыслью, что дар покинет его. Сама идея прожить скучную жизнь обывателя была ему невыносима. Со временем страх превратился в навязчивую идею и привел к нервному истощению, бессоннице, проблемам со здоровьем и суициду.

«Писатель и самоубийство» не только рассказывает об истории суицида, распространенных мотивах и судьбах литераторов-самоубийц. Григорий Чхартишвили также приводит доводы сторонников и противников добровольного ухода из жизни и пытается понять, как же относиться к суициду. И он приходит к мнению, что однозначного ответа на этот вопрос дать невозможно. Иногда самоубийство — это малодушный поступок, свидетельствующий о слабости и расшатанных нервах. Иногда же — единственный достойный и возможный выход. Каждый человек — хозяин своей жизни, и лишь он сам вправе решать, как жить и когда умирать.