Дом возле больницы

Первый раз в жизни обидели Витю до самой глубины души. Она вспоминает маму, дом, где теперь хозяйничает мачеха, отца, не так уж и горевавшего перед Витиным отъездом, и все внутри протестует против такой несправедливости. Из воспаленных глаз текут два тонких ручейка. Глотая слезы, Витя пытается сделать вид, что ей все нипочем. Ирена оглядывает подруг, ища поддержки, но находит на их лицах только осуждение. Павла идет рядом с Витей и, заметив ее горючие слезы, нахмуривается.

Вечером Витя лежит в постели с холодным компрессом на глазах. Врач сказал, что читать нельзя и два дня надо походить в темных очках. Грустные мысли приходят Вите в голову, впервые она чувствует себя в училище совершенно одинокой.

— Так вот, малыш-глупыш… — Лида снова ходит по комнате, но уже спокойнее. — Нельзя так без оглядки верить людям. Знаешь, ради чего ты жертвуешь училищем? Чтобы мачехе спокойней жилось. Денег ей надо побольше скопить, вот в чем дело! Ты думаешь, папе от твоего решения легче? Ты ведь ему родная дочь. Да он еще больше изведется, если тебе плохо будет. А ты героя из себя строишь! Думаешь, поступила благородно, обманув отца? А она небось радуется: всех вокруг пальца обвела! — Лида останавливается перед сестрой. — Не волнуйся, денег у них хватает. Только папа наш, Витенька, у нее под каблуком. Нет чтоб самому командовать, во всем на поводу у жены идет. Да ты еще его расстраиваешь!

— Ты девочка умелая, шить сможешь, — продолжает мачеха, пользуясь Витиным молчанием. Вдруг, бросив стирку, она подходит к ней и смотрит прямо в глаза: — Не вздумай только папе рассказать о нашем разговоре. Он на меня рассердится. Тебя ведь жалел, поэтому о деньгах ничего не говорил. Скажи, так-то и так, сама, мол, решила.

Витя встает, поднимает на мачеху отрешенные глаза. Внезапно всхлипнув, выбегает за дверь. В маленькой комнате, где раньше стояла ее кровать, она утыкается лбом в стену. Так вот, оказывается, в чем все дело! Денег не хватает! Папа измучился, а ничего ей не сказал. Придется, видно, бросать училище. Плечи сотрясаются от беззвучных рыданий, но никакого облегчения слезы не приносят.

— Как же мне теперь быть? — жалобно спрашивает Витя и, тихо отложив в сторону белье, присаживается на краешке стула.

— А вот как… — принимается наставлять мачеха. — Скажешь отцу, что учиться больше не хочешь. Табель у тебя неважнецкий, его это не удивит. Вот увидишь, Витечка, как он обрадуется. Да у него сразу гора с плеч! — Она старается улыбаться как можно приветливее, потому что знает: ради отца Витя готова на все.

Наконец-то мачеха подобрала нужный ключик. Но Витя больше не в состоянии ничего слушать. Бросить училище, уехать из Праги, вернуться сюда? Она чувствует, как слезы жгут глаза и весь мир рушится.

— Пойми, девочка, нам сейчас туго приходится. Раньше я больше шить успевала, а теперь Властик разве даст! Мы ведь и ванну хотели оборудовать, и стиральную машину купить, у меня бы тогда время выкроилось. Трудно нам, Витенька, каждый месяц за тебя такие деньги платить.

— Да я вам потом за все отплачу, мама, — с надеждой говорит Витя еле слышно, но мачеха только смеется в ответ:

— Отплатишь! О господи, да у тебя еще целых три года учебы впереди! А потом получишь свои гроши и хорошо, если сама себя прокормить сможешь.

— Платье не забудь проветрить! Ты все время в морге торчала, вся провоняла формалином!

Витя воспринимает это как шутку, искренне смеется и снова трет глаза, все больше зудящие от формалина.

— Сглазил, сглазил тебя мертвец этот, ты там чуть глаза не проглядела, вот и будешь теперь маяться, — ядовито стращает ее Ирена, не желающая мириться с тем, что Витя по анатомии лучше всех.

— Ерунду говоришь, — серьезно отвечает Витя. — Живой сглазить не может, а уж мертвый… Глупая ты все-таки.

Ирена в раздражении краснеет:

— А ты… Знаешь, ты какая? — Она судорожно подбирает словечко пообиднее и, наконец, победно выпаливает: —Тупая! Понятно? Тебе даже мертвец хоть бы хны! Будто это пень, а не труп. Бесчувственная! Вот! — Побледнев от злости, она выкрикивает это так яростно, что все кругом замолкают: Ирена явно пересолила.

Витя не боится. Она уже видела смерть. Как вспомнишь бескровное, застывшее мамино лицо, сразу понимаешь — ничего страшнее теперь уж не увидишь.

Началось вскрытие. Стайка испуганных девчонок почти не слышит названий органов человеческого тела, которые перечисляет пан Рыба. Его коллега, такой же молодой, стоит по другую сторону стола и раскладывает на мраморной поверхности внутренности.

— Вот легкие, — объясняет учитель.

— Это правое? — указывает пальцем Витя. — У правого легкого три доли…

Ирена бледнеет и, почувствовав дурноту, опирается на Павлу.

— Выведите ее, — мельком взглянув на Ирену, распоряжается пан Рыба.

— Господи, какая замухрышка! — сочувственно качает головой мать Павлы. — А учится как?

— Кошмар один, — отвечает Ирена. — Мало того, что я с ней живу в одной комнате, так еще и шефство над ней велено взять. Сегодня наша Чапка меня обрадовала. В общем, няньку из меня делают!

Павла укоризненно поворачивается к Ирене, а ее мать все шумит:

— И зачем только таких в училище принимают? Цацкайся тут с ними… Ну нет, это уж слишком! А учителя на что?

Павла раздраженно обрывает ее:

— Мама, прекрати! Что она — дефективная? Ну, маленькая, худенькая, подумаешь! Не все же в рост идут. А вам бы только языками чесать…

— Мама, сил нет два часа торчать в парикмахерской, — в который раз объясняет Павла, и мать беспомощно роняет руки, переплетая пальцы с ярко-красными ногтями:

— Ирена, хоть вы ей скажите!

Но Ирена молчит, сейчас ее волнует только собственное отражение.

— А ваша мама сегодня не приедет?

Ирена машет рукой:

— Какое там! Со мной тетя идет. Родители вообще были против школы танцев, хотели меня в следующем году отдать. Я уж им и так и сяк внушала, а потом взяла да сама заявление написала, — смеется она, красуясь перед зеркалом, а затем поворачивается к матери Павлы — Сами посудите: зачем год терять, раз принимают с пятнадцати? А Павлу я просто не понимаю. И чего ей там не нравится?

Мать только вздыхает:

— Не знаю. Это уж вы у нее спросите. Вот я была молодая… Разве мы так развлекались? Павла у нас чудачка. Представьте себе, она медицину эту сама выбрала. И о чем только девочка думает? Так и состарится за своими книжками. А ведь она у нас одна, мы ей добра желаем…

— Чудненько! — иронизирует пани Кубьясова. — Поскольку старушка у нас стокилограммовая, ваша простыня рвется пополам! — Она открывает блокнот и добавляет, на этот раз серьезно — Руки крюки, да и только. Витя, покажи, как это делается!
вает блокнот и добавляет, на этот раз серьезно — Руки крюки, да и только. Витя, покажи, как это делается!

Витя, внимательная и сосредоточенная, мягко наваливается на плечо «бабушки», как будто та действительно очень тяжела. Медленно поворачивает ее на бок, скатывает освободившуюся часть «грязной» простыни. На столике лежит аккуратно сложенная «чистая». Витя берет ее правой рукой, быстро подкладывает под «больную» ровный край.

— Так, так, правильно! — громко хвалит ее пани Кубьясова.

Не останавливаясь ни на секунду, Витя продолжает: переворачивает «старушку» на спину, а потом на другой бок. «Грязную» простыню можно убирать. Витя тщательно расправляет складки «чистой».

Девушки притихли. Улыбок как не бывало. Ай да Витя! Ростом она на голову ниже всех, руки совсем еще детские, но в каждом движении — старательность. А уж ловка!


Витя, внимательная и сосредоточенная, мягко наваливается на плечо «бабушки», как будто та действительно очень тяжела. Медленно поворачивает ее на бок, скатывает освободившуюся часть «грязной» простыни. На столике лежит аккуратно сложенная «чистая». Витя берет ее правой рукой, быстро подкладывает под «больную» ровный край.

— Так, так, правильно! — громко хвалит ее пани Кубьясова.

Не останавливаясь ни на секунду, Витя продолжает: переворачивает «старушку» на спину, а потом на другой бок. «Грязную» простыню можно убирать. Витя тщательно расправляет складки «чистой».

Девушки притихли. Улыбок как не бывало. Ай да Витя! Ростом она на голову ниже всех, руки совсем еще детские, но в каждом движении — старательность. А уж ловка!