Ваша оценка

4,1

(163)

Море и яд

"Море и яд" - суровый, правдивый рассказ об одном из преступлений против человечности, совершенных японскими милитаристами в годы Второй мировой войны.

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,1

163 оценки

5
36%
4
45%
3
17%
2
2%
1
1%

Ваша оценка

Прочитали 186Хотят прочитать 210

Рецензии

takatalvi17 февраля 2017 г.
Стон о человеческом выборе
Примечательно, что книга мне попалась под руку случайно, пока я сидела в очереди к врачу. И показательно то, что после прочитанной драмы вошла в кабинет без всякой задней мысли. Не потому, что не захватило или не поверилось; просто время другое, страна другая, а в подкорке хранятся куда более страшные вещи, чем те, которые описал Эндо.
По традиции начну с сюжета. В навыках врача Сугуро не приходится сомневаться, но что-то в нем, несомненно, пугает. Его отрешенность? Отсутствие видимого дружелюбия, неприветливость? На худой конец, холодные руки? Вовсе нет; просто Сугуро хранит в себе отпечаток ужасного преступления, совершенного во время войны. Несколько врачей провели опыты на американских военнопленных. Бесценная информация для науки и несмываемое клеймо на века.
Роман удивительно разнородный. Он состоит из нескольких частей, и первая заставила меня усмехнуться – повеяло ностальгией. Когда я училась в школе, большинство изучаемых нами произведений начальной и средней школы содержали как раз такую конструкцию: герой цепляется взглядом за человека и ни с того ни с сего посвящает ему кусок своей жизни. Пусть небольшой, неважно; он умирает от любопытства, потом наконец узнает тайну, и все в нем болезненно переворачивается – не то от невысказанной трогательности, не то от еще каких-то чувств. Первая часть романа в точности следует этой схеме, и она, на мой осовремененный взгляд, довольно-таки нелепа, со всеми этими сильными словечками, раздутыми страхами и протяжными вздохами. Но свою функцию она выполняет – подводит к главному событию, раскрывает тайну Сугуро и оставляет в воздухе вопрос «как это было?»
А вот как. Дальше повествование идет от третьего лица, которое представляет нам прочих «злодеев». Потом мы снова погружаемся в рассказы от первого лица, но рассказ ведут уже другие люди – те самые «злодеи», повествующие о том, как жизнь довела до такого, что когда их пригласили проводить опыты, никто не сказал «не хочу», хотя вполне мог это сделать. В результате все скопом представляет собой социально-философскую драму о том, как можно докатиться до жизни такой.
И в этом качестве роман мне вполне понравился, хотя и показался немного натянутым. Но это исключительно потому, что после книг и фильмов про Отряд 731 описанные в книге опыты кажутся меньшим злом. И невольно задумываешься, что не так было с членами отряда, если – поверим Эндо – такие сокрушительные душевные метаморфозы происходили при опытах куда более… не хочется говорить милосердных, но все-таки. Впрочем, замечается разница в подходах. Ведь врачам привозили «военнопленных», а не «бревна».
В целом считаю, что знакомство с автором начато приятно, и непременно его продолжу. Эндо развенчивает миф о непробиваемости японцев, глубоко исследует каждого своего персонажа и доступно рассказывает о вечных проблемах морали и этики, оставляя последнее слово за читателем.
Читать далее
71
769
panda00711 мая 2014 г.
Мама моя была медиком, и я, по существу, выросла в больнице. Поэтому с детства я знала, что врачи бывают разные: милые, вредные, суровые, заботливые, не дураки выпить, рассеянные и даже пофигисты. Больные тоже бывали разными: терпеливыми, ворчливыми, испуганными, наглыми, чуднЫми, спокойными и истеричными. И отношения между медиками и больными складывались по-разному. Но к счастью, в детстве я никогда не слышала и не видела, чтоб к больным относились цинично и наплевательски. Ну, типа "этот всё равно не жилец, что с ним возиться". Зато я видела, как переживала мама, когда в отделении кто-то умирал. А это случалось, работала она в онкологии.
Благодаря тому, что я видела много хороших медиков в детстве, а заодно видела, какой это адский труд, у меня сохранилось уважительное, а временами и трепетное отношение к людям в белых халатах. И хотя потом мне иногда попадались весьма неприятные врачи и сестры, люди в медицине случайные, общего отношения это не изменило. Поэтому я читала Эндо, и волосы мои вставали дыбом.
Есть правда о человеке, которую я предпочла бы не знать. Я предпочла бы не знать, насколько люди легко убивают других людей. Насколько жалко, а временами и мерзко звучат их оправдания. Страшно, когда эти люди - медики. Хотя, по большому счёту, повесть не столько о медицине, сколько о личной ответственности. Просто на медике этой ответственности лежит в два - да нет - в десятки раз больше.
Простые и чистые люди советуют: никогда не делай того, за что тебе потом будет стыдно. Как бы ни хотелось, как бы ни давили обстоятельства и окружение, потому что потом будет так плохо, что либо в петлю, либо обманывать себя всю жизнь. Не жить, а влачить существование, изнывая от вины:

«Убил, убил, убил...» - не переставало стучать в голове. «Но я же ничего не делал». Сугуро изо всех сил старался отделаться от настойчивого голоса, повторявшего: «Убил, убил...» «Но я же ничего не делал». Однако и это оправдание, возникая, тут же исчезало. «Разумеется, ты ничего не
делал. И тогда, когда умирала твоя «бабушка», и сейчас. Но ты всегда был рядом. Был рядом и ничего не делал».
Есть пороги, через которые нельзя переступать. Ошибки, которые практически невозможно исправить. Но самое страшное в повести то, что главный герой говорит:

Ничего нельзя было поделать. Вот что... И на будущее не зарекаюсь. Сложись снова такая ситуация, может, опять так же поступлю... Так же...
Это пи..ец, дорогие товарищи.
Читать далее
42
366
bastanall16 декабря 2018 г.
Море и яд, особенно море
Повествование начинается от первого лица, но рассказчик — это скорее продолжение читателя в книге, его любопытство, описанное автором: он пытается выяснить обстоятельства потрясшей его истории. В самом конце, когда «Море и яд» — через дрожь, через силу, через неприятие — будет дочитано, снова захочется вернуться к «зачинщику». Он открывает «шкатулку», но не закрывает — и это кажется странным. Неужели автор ввёл нескольких дополнительных персонажей, только потому что не знал, как иначе «открыть» эту историю? Начало даёт больше страшных вопросов, чем ужасных ответов, но в любом случае — нужно двигаться дальше.
В прологе рассказчик знакомит нас с главным героем — доктором Сугуро, и первое впечатление от этого человека нам тоже даётся глазами рассказчика: впечатление противоречивое и неприятно леденящее. Доктора Сугуро, наверное, не стоит называть главным героем, ведь это произведение не о нём — и не о вивисекторских опытах над пленным американским лётчиком во времена Второй мировой войны, как многозначительно сообщает аннотация, — а о том, что с людьми делает безнаказанность. И насколько ужасно, если люди эти — врачи. История не человека, а общества.
Однако Сугуро находится в центре всего повествования, пусть и не имея собственного голоса. На нём невольно концентрируешь внимание. Например, безучастный, холодный Сугуро в прологе поразительно контрастирует с Сугуро из первой главы, где он — молодой врач, только начавший практику, и сильно (бессильно) переживает, что не может вылечить свою первую пациентку, беспризорную бабушку. Словно два разных человека. Сугуро-младший проходит через персональный ад каждого сопереживающего пациентам врача: от жалости к бессильному отчаянию, а оттуда — к мёртвому равнодушию Сугуро-страшего.
В персональном аду всего четыре круга; последний — даже не круг, а скорее ободочек личного котла, в котором Сугуро предстоит вариться до конца жизни и на протяжении всего посмертия. Но начинаётся этот спуск невинно (вход в подземное царство всегда выглядит невинно и непритязательно): Сугуро соглашается, точнее, молча, хотя и мучительно, принимает то, что его безнадёжно больную «бабушку» хотят отправить на операцию в качестве подопытной свинки для одного доцента. На втором круге он принимает участие в другой операции, вопреки всем прогнозам закончившейся смертью пациента, и Сугуро вынужден вместе с коллегами замалчивать её, дабы высокое начальство не рухнуло с карьерной лестницы. Даже операцию «бабушки» на всякий случай отменяют, но она умирает, так и не узнав об этом, — и это добивает Сугуро. На третий круг он спускается как в полусне — как в полусне даёт согласие на участие в опытах над пленными.
Как я уже писала выше, это история не человека, но общества. Эндо наверняка пользовался газетными вырезками, материалами из судебных дел, возможно, даже личными интервью и письмами, переосмыслял чужие слова в живых людей, чтобы показать, какие разные мотивы и судьбы могут привести к подобному согласию. С близкого расстояния Эндо показывает нам Сугуро, его коллегу Тода и медсестру Уэда. Двое последних немного похожи, и если Сугуро вызывает болезненное сопереживание, то эти — отвращают от себя. Но с их слов мы узнаём о мотивах остальных участников предстоящих вивисекторских опытов — и, возможно, именно поэтому все персонажи (кроме Сугуро) кажутся ненастоящими, словно вырезанными из газетной бумаги. Автор будто перенёс из новостных статей то, что увидел, в облюбованную композицию и кое-как раскатал увиденное между её жёсткими границами. Поэтому в повести есть и подробное описание операций с летальным исходом (не для слабонервных и, в особенности, не для тех, кто вообще хоть раз был прооперирован или собирается в будущем, нет-нет-нет, даже не открывайте), — наверняка, эти подробности смаковались в периодике. Есть и легко вообразимые моральные терзания, описанные газетными штампами, есть и самооправдание (всех кроме Сугуро) тем, что эти деяния — на благо науки и потому останутся безнаказанными. Таким предстаёт общество в повести Эндо.
Кроме всего прочего есть в тексте и море. Интересно, что название повести (海と毒薬), в целом переведённое на русский правильно, не отражает того, что автор подразумевал под иероглифами «яд». Остаётся только догадываться, что именно отравляет героев? Так как я не разбираюсь в японском, то последние два иероглифа с одинаковым успехом перевожу и как «медицинская отрава», и как «отравленная медицина». Говоря метафорически, это что-то тёмное, текучее, убивающее. На контрасте с этим море выглядит светлым и живым — спасительным, — каким его порой и воспринимает Сугуро, но на деле оно такое же чёрное, бесформенное и смертоносное. Да, поначалу Эндо описывает его в радостных тонах:
«К западу от города темнело море. Каждый раз, забираясь на крышу, Сугуро видел его то сверкающим и до удивления синим, то затянутым серой пеленой тумана. Всматриваясь в море, он иногда вдруг забывал и войну, и общую палату, и постоянное недоедание. Ласковая синева далеких волн навевала мечтательность».
Но со временем описание изменилось:
«Море почернело и будто сжалось. Жёлтая пыль вздымалась над городом, застилая ватные облака и тусклое зимнее солнце. Сугуро внезапно почувствовал, что ему абсолютно всё равно, победит Япония в этой войне или проиграет её… Лежа с открытыми глазами в темноте, он слышал отдаленный шум прибоя. Это море наваливалось чёрной стеной на каменистый берег и, бурля, откатывалось… Он засыпал, и опять открывал глаза, и снова забывался. Во сне он видел, как море несёт его, словно щепку, по своим чёрным волнам...»
В конце концов, моральным терзаниям Сугуро подвели итог одной фразой:
«Помогай, не помогай — всех поглотит угрюмое чёрное море».
Сугуро всё продолжал смотреть на него, «он что-то искал в его волнах», возможно — себя, того молодого и не лишённого ещё души врача, каким был когда-то. Но найти его стало уже невозможно.
Читать далее
Содержит спойлеры
32
921

Все рецензии

Похожие книги

Повести

Янка Брыль

3,5

(5)

Супружеская жизнь

Сюсаку Эндо

4,2

(912)

Современные польские повести (комплект из 2 книг)

Без автора

(1)

Через бурные волны. Две жизни

Матвей Нагаев

(0)

Цветут розы алые

Альфонсас Беляускас

(1)

Hermanos y hermanas

Без автора

(0)

Всеволод Вишневский. Избранное

Всеволод Вишневский

(1)

Темная река

Ежи Гжимковский

4,7

(3)

Она любила Паулиса

Альфонсас Беляускас

(0)

Смерть ради жизни

Симин Данешвар

4,7

(6)

Косой дождь

Джеральд Гордон

4,3

(3)

Фатимат

Цуца Кохова

4,2

(5)

Сын чекиста

Павел Гельбак

(0)

Залпы Ноева ковчега, или О путях-дорогах моего непутевого друга Венслова

Петер Абрахам

(1)

На всю жизнь

Юрий Стрехнин

(1)

Инженеры. Верные друзья. Ровесники века

Михаил Слонимский

(0)

Жизнь моя…

Илья Френкель

(0)

Други и недруги

Николай Тиханов

(0)

Die Hammelburger Reisen des Ritter von Lang

Без автора

(0)

Мартин Лютер и Томас Мюнцер, или Начала бухгалтерии

Дитер Форте

4,3

(3)

Цитаты

panda0079 мая 2014 г.
Все дети, хоть сколько-нибудь способные, обладают известной долей хитрости. Снискав благодаря этому любовь и внимание взрослых, они начинают искренне верить, что они очень хорошие.
10
335
panda0078 мая 2014 г.
Как только пациент узнает дату операции, он начинает нервничать. Дрожит от воображаемого прикосновения скальпеля и подпиливания ребер.
8
268
panda0079 мая 2014 г.
мне жутко - я боюсь себя, человека без совести, который страшится лишь, открытого общественного осуждения.
7
132