Рецензия на книгу
Море и яд
Сюсаку Эндо
bastanall16 декабря 2018 г.Море и яд, особенно море
Повествование начинается от первого лица, но рассказчик — это скорее продолжение читателя в книге, его любопытство, описанное автором: он пытается выяснить обстоятельства потрясшей его истории. В самом конце, когда «Море и яд» — через дрожь, через силу, через неприятие — будет дочитано, снова захочется вернуться к «зачинщику». Он открывает «шкатулку», но не закрывает — и это кажется странным. Неужели автор ввёл нескольких дополнительных персонажей, только потому что не знал, как иначе «открыть» эту историю? Начало даёт больше страшных вопросов, чем ужасных ответов, но в любом случае — нужно двигаться дальше.
В прологе рассказчик знакомит нас с главным героем — доктором Сугуро, и первое впечатление от этого человека нам тоже даётся глазами рассказчика: впечатление противоречивое и неприятно леденящее. Доктора Сугуро, наверное, не стоит называть главным героем, ведь это произведение не о нём — и не о вивисекторских опытах над пленным американским лётчиком во времена Второй мировой войны, как многозначительно сообщает аннотация, — а о том, что с людьми делает безнаказанность. И насколько ужасно, если люди эти — врачи. История не человека, а общества.Однако Сугуро находится в центре всего повествования, пусть и не имея собственного голоса. На нём невольно концентрируешь внимание. Например, безучастный, холодный Сугуро в прологе поразительно контрастирует с Сугуро из первой главы, где он — молодой врач, только начавший практику, и сильно (бессильно) переживает, что не может вылечить свою первую пациентку, беспризорную бабушку. Словно два разных человека. Сугуро-младший проходит через персональный ад каждого сопереживающего пациентам врача: от жалости к бессильному отчаянию, а оттуда — к мёртвому равнодушию Сугуро-страшего.
В персональном аду всего четыре круга; последний — даже не круг, а скорее ободочек личного котла, в котором Сугуро предстоит вариться до конца жизни и на протяжении всего посмертия. Но начинаётся этот спуск невинно (вход в подземное царство всегда выглядит невинно и непритязательно): Сугуро соглашается, точнее, молча, хотя и мучительно, принимает то, что его безнадёжно больную «бабушку» хотят отправить на операцию в качестве подопытной свинки для одного доцента. На втором круге он принимает участие в другой операции, вопреки всем прогнозам закончившейся смертью пациента, и Сугуро вынужден вместе с коллегами замалчивать её, дабы высокое начальство не рухнуло с карьерной лестницы. Даже операцию «бабушки» на всякий случай отменяют, но она умирает, так и не узнав об этом, — и это добивает Сугуро. На третий круг он спускается как в полусне — как в полусне даёт согласие на участие в опытах над пленными.Как я уже писала выше, это история не человека, но общества. Эндо наверняка пользовался газетными вырезками, материалами из судебных дел, возможно, даже личными интервью и письмами, переосмыслял чужие слова в живых людей, чтобы показать, какие разные мотивы и судьбы могут привести к подобному согласию. С близкого расстояния Эндо показывает нам Сугуро, его коллегу Тода и медсестру Уэда. Двое последних немного похожи, и если Сугуро вызывает болезненное сопереживание, то эти — отвращают от себя. Но с их слов мы узнаём о мотивах остальных участников предстоящих вивисекторских опытов — и, возможно, именно поэтому все персонажи (кроме Сугуро) кажутся ненастоящими, словно вырезанными из газетной бумаги. Автор будто перенёс из новостных статей то, что увидел, в облюбованную композицию и кое-как раскатал увиденное между её жёсткими границами. Поэтому в повести есть и подробное описание операций с летальным исходом (не для слабонервных и, в особенности, не для тех, кто вообще хоть раз был прооперирован или собирается в будущем, нет-нет-нет, даже не открывайте), — наверняка, эти подробности смаковались в периодике. Есть и легко вообразимые моральные терзания, описанные газетными штампами, есть и самооправдание (всех кроме Сугуро) тем, что эти деяния — на благо науки и потому останутся безнаказанными. Таким предстаёт общество в повести Эндо.
Кроме всего прочего есть в тексте и море. Интересно, что название повести (海と毒薬), в целом переведённое на русский правильно, не отражает того, что автор подразумевал под иероглифами «яд». Остаётся только догадываться, что именно отравляет героев? Так как я не разбираюсь в японском, то последние два иероглифа с одинаковым успехом перевожу и как «медицинская отрава», и как «отравленная медицина». Говоря метафорически, это что-то тёмное, текучее, убивающее. На контрасте с этим море выглядит светлым и живым — спасительным, — каким его порой и воспринимает Сугуро, но на деле оно такое же чёрное, бесформенное и смертоносное. Да, поначалу Эндо описывает его в радостных тонах:
«К западу от города темнело море. Каждый раз, забираясь на крышу, Сугуро видел его то сверкающим и до удивления синим, то затянутым серой пеленой тумана. Всматриваясь в море, он иногда вдруг забывал и войну, и общую палату, и постоянное недоедание. Ласковая синева далеких волн навевала мечтательность».
Но со временем описание изменилось:
«Море почернело и будто сжалось. Жёлтая пыль вздымалась над городом, застилая ватные облака и тусклое зимнее солнце. Сугуро внезапно почувствовал, что ему абсолютно всё равно, победит Япония в этой войне или проиграет её… Лежа с открытыми глазами в темноте, он слышал отдаленный шум прибоя. Это море наваливалось чёрной стеной на каменистый берег и, бурля, откатывалось… Он засыпал, и опять открывал глаза, и снова забывался. Во сне он видел, как море несёт его, словно щепку, по своим чёрным волнам...»
В конце концов, моральным терзаниям Сугуро подвели итог одной фразой:
«Помогай, не помогай — всех поглотит угрюмое чёрное море».
Сугуро всё продолжал смотреть на него, «он что-то искал в его волнах», возможно — себя, того молодого и не лишённого ещё души врача, каким был когда-то. Но найти его стало уже невозможно.Содержит спойлеры32922