Анаконда

Слово "нетерпимость" мне не нравится, мистер Мармадьюк, так как оно подразумевает "терпимость", а это оскорбительно и для вас, и для меня, и для любого другого существа во вселенной.

- Погоди! - остановил его Максвелл. - У меня наклевывается идея.
Кэрол и Оп в молчании ждали, чтобы идея проклюнулась.

Со временем ненависть перегорает. И только тлеет, хотя и не исчезает.

- Мне очень жаль... - начал Максвелл.
- И напрасно. Разумеется, он мой гость, а с гостями следует обходиться любезно, но, в сущности, он ужасен, Пит. Скучный педант, сноб и...
- Тсс! - предостерег её Максвелл.

- Что подумает Нэнси?
- Думаю, она будет в восторге, - ответил Максвелл. - На её званых вечерах не случалось ничего интересного с тех пор, как огнедышащая амфибия из системы Крапивы подожгла новогоднюю ёлку.

.. там, где множество самых разных рас должно жить в мире и согласии друг с другом, и "нетерпимость" и "терпимость" стали одинаково грязными ругательствами.

Они сидели вокруг квадратного шаткого стола, который Оп однажды в припадке хозяйственной энергии собственноручно сколотил из нетесанных досок.

Ни на земле, ни в небесах нет ничего невозможного.

- Я продолжаю учиться, - сказал Оп, - не столько из стремления к знаниям, сколько ради удовольствия наблюдать ошарашенное выражение на лицах педантов преподавателей и дураков студентов.

.. со мной дама, так что ты укротись и оцивилизуйся.

- Опасаешься скандала? - осведомился Оп, - Но ведь это место для скандалов и создано: каждый час по расписанию завязываются кулачные бои, а в промежутках кто-нибудь влезает на стол и разражается речью.

Но всё-таки до чего же приятно вернуться домой! Ничего нет на свете лучше дома.

Именно тогда он осознал в полной мере, что это за безумие - война. Тщетное действо, которое по прошествии времени и вовсе теряет всякий смысл и должно питаться безрассудной яростью, что живет значительно дольше породившего ее инцидента; действо совершенно не логичное, как будто один человек своей смертью или своими страданиями может доказать какие-то права или утвердить какие-то принципы.

В этом, наверное, и заключено великое таинство Вселенной - в существовании тех, кого что-то заботит.

Если бы это был просто голос — какой угодно, но голос, — он не нагонял бы подобного ужаса. Но он производил такое жуткое впечатление — ни намека на интонацию, монотонный, механический, словно скрежещущий!
Ни один человек так говорить не может, решил Максвелл.

Теперь я уже ни в чем не уверен. Что происходит, когда раса разумных существ достигает конца своего развития, когда она как раса минует пору детства и зрелости и вступает в пору глубокой старости? Раса, подобно человеку, умирающая от дряхлости. Что она тогда предпринимает? Разумеется, она может просто умереть. Это было бы наиболее логично.

Древние узы рвутся нелегко.

– Просто не верится, – грустно сказал Дух, – что путь тебе могло преградить столь ужасное стечение обстоятельств. Неужели из-за бюрократической тупости университет и Земля навеки лишатся свода знаний двух вселенных?

А вдруг в Арнольде проснется что-то человеческое и он на минуту забудет, что он – официальное лицо и бюрократ!

Эта животина – никакой не биомех. У него в глазах самая что ни на есть типичная саблезубая подлость.