Ольга. Запретный дневник

У читателя есть две возможности проявить себя, читая Берггольц. Как полного дурака, если принять все ею понаписанное за чистую монету, а не за качественную агитацию, эксплуатацию человеческих ценностей. Читаю рассказ Берггольц "Блокадная баня", трепетный и красивый, возмущающий и шокирующий. Датированный весной 1942 года. Знаковое время для блокадников. От первого лица писано, она, якобы, вместе с другими блокадницами в бане, все утратили женский облик. Буквально здесь же в ее дневнике

12/III-42 Живу в гостинице «Москва». Тепло, уютно, светло, сытно, горячая вода. В Ленинград! Только в Ленинград

Что это? Теперь по логике я должен переквалифицировать "Блокадную баню" в литературное произведение и восхищаться красотами языка, проникновенностью и всякой другой чепухой. То есть, передо мной вторая возможность - проявить себя как полного урода. Вот что - к подобному нельзя относиться как к литературе. А писать подобные "бани" исключительно по заданию партии, искать в этом нездоровый интерес - вот оно уродство во всей его красе.

Есть только одна возможность - НЕ ЧИТАТЬ подобную хрень.

Наверное, можно усмотреть некий символизм в том, что я закончила читать эту книгу незадолго после празднования годовщины полного снятия блокады Ленинграда. Эта книга дышит историей. Это - живое свидетельство, голос уже ушедшей из нашего мира, но навсегда оставшейся в памяти потомков женщины, поэтессы и журналистки, чей голос звучал на радио блокадного Ленинграда. Это - память и живое слово женщины, судьба которой распята на страницах ее собственного дневника, так или иначе отражена в ее стихах и кровью сочится в сухих фактах, обобщенных в предисловии к этой книге. Здесь вы найдете даже страницы бездушного протокола того дела, которое фабриковали на нее как на "врага народа" в довоенные тридцатые годы. Эта женщина, несомненно, заслуживает памяти, уважения и почтения. Имя ее - Ольга Берггольц.

У меня отношение к этой книге неоднозначное. Как и к самой поэтессе. Читая все, что было до ее записок 49-го года я очень ей сопереживала, разделяя ее боль от потери близких и любимых (хоть мне и непонятна вся эта ее неземная любовь к ее еще живому второму мужу, но при этом отчаянный флирт с будущим третьим уже имел место быть. Как это могло сочетаться, а? Впрочем, не мне ее судить), праведный гнев о том, как патриотов превращают во врагов, а подхалимов и приписочников, клеветников и подпевал возносят на Олимп славы...

Шла книга по-разному. Какие-то страницы проносились за минуты, какие-то, казалось, растягивались в вечность. В целом, чтение этой книги заняло у меня гораздо больше времени, чем я изначально предполагала. Жалею ли я, что прочла ее? Нет. Могу ли я однозначно сказать, что она мне понравилась? Тоже нет. Слова о продолжающейся жизни блокадного города, когда кто-то сидит в ресторане, а кто-то умирает на передовой, были очень близки мне сейчас. Ольга Берггольц казалась мне искренней. И порой, клеймя систему, тоже. Но в чем-то все же ощущалась фальшь, перегибы и казалось, что она именно что рассчитывала, что это будут читать! А поскольку искренность здесь не абсолютна, то и высшую оценку, как планировала, я поставить не могу.

До глубины души и до боли в сердце поражена я тем, что никому из детей Ольги Берггольц не было суждено стать взрослыми и оставить этой семье потомков. Но хоть стихи ее никуда не делись, обеспечив ей память. Тронуло, как она заставляла себя жить и работать, как тяжело у нее это на самом деле шло и как удивляла ее обрушившаяся народная слава. Воистину, те кто не ищет любви, снискает ее, кто не стремится к власти - получит ее, а кто верит сам - убедит других.

Думаю, книга эта стоит прочтения.

Я много слышала об этой книге, как о предельно откровенных, неподкупно честных записях. Но уже на первых страницах чтения меня мучила мысль: как можно быть предельно откровенно и честной, если ты уверена в том, что твои дневники будут читать. Обязательно – органы, и возможно – потомки. В первом случае быть откровенной страшно, во втором солгать невозможно. Вероятно, поэтому в дневниках поэтессы так мало событий, а всё больше чувства о пережитом. И это горькие чувства, это боль, это страдания. И это очень важная характеристика времени. Но вместе с этим это ещё и очень личные записи. О.Б. говорит о любви к погибшему мужу и новому возлюбленному, переживает боль потери не одного ребёнка.
Очень часто в дневнике О.Б. восклицает: ложь! Ложь в отношении человека и власти. Видно, как человек искренне верящий в идеалы партии, переживает горькое разочарование в её политике, как перестаёт верить в её идеалы. Гнусное это слово не раз будет произнесено и в блокадных дневниках.
Под одной обложкой собраны послетюремные записи и дневники блокадного периода. Не знаю по какой причине, но первых страниц очень мало и кажутся они какими-то обрывочными. Блокаде же посвящен центральный блок книги. И главные герои здесь – город и люди.
Блокадный Ленинград Берггольц – не развалины домов, не выбитые окна, не опустевшие квартиры, не тёмные улицы с вмёрзлыми в лёд умершими от голода жителями. Всё это в её стихах. А в дневниках город – это люди и их нечеловеческое желание выжить. Мёртвый город, живущий будущим. Холодный город, где человеческие сердца отогреваются надеждой. Город, который страдает не только от ужасов блокады, но и от «мёртвой машины», ещё калечущей еле живых людей. Но:

«Что же касается Ленинграда, - конечно, почти трагическое, душа болит, страшно, но уверена, что вывернемся, - такая же убеждённость, как в кутузке, когда была почти петля, а я была уверена, что выйду, - и вышла».

Есть ещё один главный герой блокадных страниц – радио. Чёрный квадрат в квартирах ленинградцев, который лишь один раз замолчал на три часа, а все остальные дни говорил с ленинградцами о жизни.
И если в дневниках О.Б. одни лишь чувства, о том, какие события она имеет в виду, можно узнать из биографии в начале книги и из писем, составляющих третью часть сборника. И в статьях, посвящённых поэтессе.
А в конце всего – стихи и фотографии.