Celle qui n'etait plus

Люсьена внимательно следила за пульсом Мирей. Ее длинные нервные пальцы бегали по белому запястью, словно жадный зверек, ища артерию, чтобы впиться в нее.

Люсьена приподняла веки Мирей.
Открылось беловатое глазное яблоко, неподвижные, словно нарисованные, зрачки. Равинель стоял как зачарованный, не в силах отвернуться. Он чувствовал, что каждое движение Люсьены врезается в его память, отпечатывается в ней как отвратительная татуировка.

У него слегка кружилась голова и в глазах неотступно стояло светлым пятном лицо Мирей, оно то отчетливо проступало, то расплывалось, порхая перед ним, словно гигантская бабочка.

Он узнал бы ее из тысячи: порывистые шаги, стесненные узкой юбкой.

Равинель дернул дверь. Заперта на ключ. Это его почему-то разочаровало. Чего же он ждал? По правде говоря, он уже ничего не ждал. Он хотел тишины и покоя, хотел забыться. Войдя в комнату, он проглотил таблетку, поднялся — в спальню, заперся, положил револьвер на ночной столик и, не раздеваясь, повалился на кровать. И тут же погрузился в тяжелый сон.

У того, что действительно имеет значение, нет ни имени, ни формы. Это и груз, и пустота.

Жизнь - обманщица. В детстве обещают чудеса, а потом...

У привидений своя логика.

Он мечется, пытаясь преодолеть границы своего бытия, как изгнанник, стремящийся вновь обрести родину.

Равинель уставился на сверкающий графин; ломтик хлеба, преломленный стеклом, напоминал губку.