Роман о девочках

У вас здесь и так всё сухое: и закон и персонал обслуживающий. И я требую сухой паёк.

Никак, лапа, не посещает меня муза, - никак ничего не могу родить, кроме разве всяких двустиший и трехстиший. Я ее – музу – всячески приманиваю и соблазняю, - сплю раздетый, занимаюсь гимнастикой и читаю пищу для ума, но… увы – она мне с Окуджавой изменила.

Какие вы все-таки замечательные люди - заики. Тихие, отзывчивые, никуда не спешат, а главное, чем они хуже нас, в самом деле? Ничем! Гитлер вон вовсе не заикался, не говоря уже о Муссолини. А что из этого вышло? Ничего! Вышло то есть кое-что грустное, но именно потому, что не были они заиками. А будь они заиками - не произнесли бы ни одной речи во вред международному народу.

Я молодых ребят не люблю, с ними скучно, надо самой себя веселить, а мне с самой собой неинтересно.

Такой закон у людей: чуть что-в рыло, но никогда за дело.

Они и считал чуть ли не до тысячи, и думал о чем-нибудь приятном, всплывали в памяти его и двор, и детство его, и позднейшее — многочисленные его весёлые и опасные похождения и, конечно, женщины. Их было много в бесшабашной жизни.

То, что знали они, — я не хотела видеть, а то, что знала я, — они видеть не могли.

Все это я вспомнила, встала вдруг, нахамила ему, обозвала не то мразью, не то тварью, не помню теперь — была пьяна, оделась и уехала.

Душа – жилище бога, вместилище...