Цитаты из книги L'Insoutenable Légèreté de l'Être

Тогда, когда Бог изгнал человека из Рая, он дал ему познать отвращение. Человек начал скрывать то, чего стыдится, но, сняв покров, был тотчас ослеплен великим сиянием. Так, вслед за познанием отвращения, он познал и возбуждение. Без говна (в прямом и переносном смысле слова) не было бы сексуальной любви такой, какой мы ее знаем: сопровождаемой сердцебиением и ослеплением рассудка.

Между миром проституток и миром Божьим, как река меж двумя империями, разливается резкий запах мочи.

В обществе, где существуют различные политические направления и тем самым их влияние взаимно исключаются или ограничивается, мы можем еще кое как спастись от инквизиции кича; личность может сохранить индивидуальность, художник – создать неожиданные произведения. Однако там, где одно политическое движение обладает неограниченной властью, мы мгновенно оказываемся в империи тотального кича.

Если бы история чехов могла повторяться, несомненно, было бы полезно всякий раз испробовать ту, иную, возможность, а потом сравнить оба результата. Без такого опыта все рассуждения суть лишь игра гипотез.

Для пса минута пробуждения была настоящим счастьем: полный наивного и глупого удивления, что вновь живет на свете, он искренно радовался.

Крайности — это границы, за которыми кончается жизнь.

Покуда он улыбается, у него все еще есть повод жить, хотя он и обречен на смерть.

Во все времена против бойни и во все времена в поддержку другой бойни.

То, что она неожиданно встретила в храме, был не Бог, а красота.

Он не без радости говорил себе, что носит с собой свой образ жизни так же, как улитка — свой домик. Тереза и Сабина являли два полюса его жизни, полюсы отдаленные, непримиримые и, однако, оба прекрасные.

Семьи русских офицеров размещались по стране, по радио неслись угрожающие речи чиновников министерства внутренних дел, сменивших разгневанных редакторов, а он бродил в подпитии по Праге, и ему казалось, что он идет с одного праздника на другой. Это были его долгие каникулы.

Она смотрела на себя долго и подчас огорчалась, видя на своем лице черты матери. Но тем настойчивее она смотрела на себя и старалась усилием воли отвлечься от материнского облика, вычеркнуть его начисто, дабы в ее лице оставалось лишь то, что представляло ее самое. Когда ей это удавалось, наступала минута опьянения: душа прорывалась на поверхность тела, - так воинство, вырвавшись из трюма, заполняет всю палубу, воздевает руки к небу и ликующе поет.

Любовь для него была не продолжением его общественной жизни,а ее противоположным полюсом. Для него она означала мечту отдаться любимой женщине безоговорочно. Тот, кто сдается на милость другого, как солдат в плен, должен наперед отбросить любое оружие. А если у него нет никакой защиты против удара, ему трудно удержаться хотя бы от того, чтобы не спрашивать, когда обрушится этот удар. Вот почему можно сказать: для Франца любовь означала постоянно ожидание удара.

Слово “свет” вызывает у Франца представление не о пейзаже, на котором покоится мягкое сияние дня, а об источнике света как таковом: о солнце, лампочке, рефлекторе. В памяти Франца всплывают известные метафоры: солнце правды, ослепляющий свет разума и тому подобное.

Его ничуть не тревожила честолюбивая мечта быть цитируемым историками будущих веков. Он лишь опасался, что его может цитировать полиция.

То, что отличает человека учившегося от самоучки, меряется не знаниями, а иной степенью жизнеспособности и самосознания.

Ежели любви суждено быть незабываемой, с первой же минуты к ней должны слетаться случайности.