Zoo, или Письма не о любви

Об обращении, тексте, любви, аниме, эмиграции и названии.
Кончается она недоумением, оставляя автора в задумчивости.
Дорогая Аля!
Я вставил это обращение в самое начало, так как оно врезалось мне в мозг и зудит там, как будто штырь, принимающий радиоволны.
Также как и слог, и вёрстка и прочие элементы текста. Как будто они сговорились.
Отрывистые предложения, законченные мысли в минимальном числе слов, перескок с темы на темы и за всем этим — тоска.
Да, я говорю сейчас именно о «Письмах не о любви», потому что они не о любви. По крайней мере не о той, о которой написаны.
Ужасно, правда?
Но писать об этой книге не так, как написана она — тяжело, а может даже не возможно, потому что это не передаст ничего. Не подготовит будущего читателя.
Так вот, о любви.
Название настолько ярко конфликтует с содержимым, что мозг самостоятельно, без усилий, начинает искать подвохи. Он делает выводы, ищет метафоры, пытается понять «Почему же так то?».
И мой ответ такой: это книга о любви к покинутой родине.
Да, этот вывод я делаю исходя из контекста эпохи, обстоятельств написания и событий будущего, но если рассматривать её так…
Ладно, не будем об этом, такой вывод каждый может сделать сам.
Давайте лучше ещё о форме.
У меня есть ощущение, что Шкловскому в его начале 20-ых годов ХХ-ого века очень не хватало гипертекста.
Отсюда и форма, и странные переходы в середине.
Он пытался нащупать вот это будущее текста, когда он станет уже не последовательным, чтобы читать его можно было по-разному, в разных направлениях.
Я даже сделаю немного кощунственное предположение (и в некотором роде сравнение), что ему бы понравилась «Меланхолия Судзумии Харуки» — аниме, серии которого выходили на телеэкраны чуть ли не в случайном порядке.
На самом деле там история сложнее, но авторы очень похожим образом пытались играть с линией повествования.
Опять я заболтался и ушёл в свои дебри. Вам же про книжку интересно, а не про мои кривые ассоциации.
Так вот, кроме формы и любви в книге есть ещё крайне важная составляющая: описание быта берлинской эмиграции.
Да, сжато, обрывками и сценками, но от этого только ярче.
И вот эти две части: любовь к родине и быт эмиграции и включены в также двухчастное название.
Но смыслы ZOO я разбирать уж не буду. Много их, да и поймал не все.
В прочем, как и со всей книгой.
Она оставила меня в недоумении настолько, что я готов посчитать её самой странной из прочитанных за всю жизнь.
Но может время сейчас такое, что невозможно не воспринимать её близко с сердцу.

Рассыпаюсь в комплиментах стилю автора. Был поражен, как он сто лет назад писал похлеще и почище современных верлибристов.  Особенно на первых страницах, на вводной части. Потом уже примелькалось. И содержание не настолько увлекло.

Шкловский опередил время даже с учетом существования авангардистов, ЛЕФа, Белого, Пастернака, Хлебникова и прочих его экстравагантных товарищей и современников. Он очень странный и КРАЙНЕ не вписывается в советскую действительность, как я ее понимаю.

Его братья и сестра погибли при страшных обстоятельствах в урагане революции, а он не просто спасся и сбежал в Берлин, где была написана эта книга. Он вернулся и прожил до глубоченной старости, сохранив творческую профессию. Говорят, он был такой же эксцентрик, как и его тексты. И тогда как? Почему он вписался в мир скованных одной целью со своим "покупал цветы вместо хлеба"?

Ну да ладно, это лирическое отступление совсем не такое лирическое, как письма. Шкловский одновременно будто выворачивается насквозь (но шлейф его страдания каждый раз исчезает за углом до того, как успеешь как следует рассмотреть) и играет с читателем. Как будто он делится одними из самых глубоких переживаний за жизнь и при этом все их сам сочинил со скуки в тесной берлинской комнатке. Заодно рассказывает о других беженцах и о тех, кто остался и что осталось в Петербурге.

Уже оттуда, из 1923-го, Шкловский подмигивает постмодернистам, балуется с формой, что особенно хорошо видно по тому, как он обращается с письмами собеседницы Али, в которую почти безответно влюблен.

Есть в нем капелька того, что зовется гениальностью. Хотя, возможно, он по чуть-чуть набрал черт талантливого окружения. Он нестандартно мыслил, экспериментировал. Рад, что с ним познакомился.

Книга представляется очень интересной с исторической точки зрения. Теперь особенно. Любопытно читается о различиях между европейцами и русскими эмигрантами, интересны рассуждения о том, кому ты нужен "там" и "здесь", как жить и творить в разных культурных реалиях (исходя из этого, концовка смотрится достаточно органично, а не выглядит "раболепием", как сейчас кажется помешанным на "ненавистном совке"). То, что в голове у автора, конечно, не назовешь культурным шоком, но что-то похожее с ним явно происходит и это психологически очень интересно.
Разумеется, весьма удачна метафора зоопарка в плане того, как ощущают себя эмигранты, явно отличающиеся от немцев, и ставшие интересной диковинкой. Хотя мне лично кажется, что это зависит от того, кем ты хочешь себя ощущать. При прочтении у меня складывалось упорное ощущение, что эта осознаваемая или нет тоска по Родине - мазохистское расчесывание своих душевных болячек.
Отлично передают душевное состояние писателя несколько рубленные фразы вроде: "Я уже вспоминаю, что потерял. Слава богу, весна". В книге присутствует несколько грустный и ироничный юмор: "Природа щедро одарила Эренбурга — у него есть советский паспорт. Живет он с этим паспортом за границей. И тысячи виз..." Как это заведено у русских писателей (не только у них, конечно, но у нас это своеобразная "фишка"), юмор соседствует с изрядной долей горечи.
У данного романа в письмах вообще интересный язык и крайне любопытные зарисовки, как уже говорилось, прежде всего с исторической точки зрения. Другое дело, что не каждому такой формат и язык книги "зайдет".
А вот письмо с упоминанием "обезьяна" очень покоробило. Может быть стоило отнестись к этому проще, но не переношу, когда люди переносят свои эмоции на животных:

Я прекрасно понимаю, что "обезьян в клетке" - это метафора того, как трудно бывает в жизни, особенно учитывая исторический и культурный контекст, но все-таки если человеку стыдно за поведение животного, эта проблема на стороне человека. Все равно что упрекать собаку в том, что она писает на улице или что-то типа того. В общем, не все образы и метафоры в книге удачны, но тем не менее читать было интересно.

Очень неординарная книга. Во время чтения, я все время вспоминала творчество Маяковского. Мне кажется у этих двух авторов совпадает масштаб на который они претендуют.
«Письма о не любви» так же очень напоминают картину, точнее процесс ее создания. Переписка как много мазков краской что наносит художник на холст. Сначала эти письма -штрих невнятные и не очень понятные, но затем перед нами вырисовывается жизнь людей со всей палитрой чувств, забот и разных повседневных дел. Когда картина уже ясна, полностью меняется и сама тональность писем и мы понимаем что является самым главным для главного героя -это тоска по родине.
И на самом деле главный герою нужно высказаться и таким образом себе самому объяснить свои переживания и то чем он живет в данный момент.
В целом книга необычна, но не могу сказать что интересная и захватывающая.

Я открыл эту книгу и прочитал, будучи сторонним наблюдателем. Сердце моё не болело и нервы мои не шалили. Я оказался на дистанции от текста и подобраться к нему мне, похоже, не довелось. А может, стоит переписать или перепечатать этот роман в письмах. Пока же я пассивен, как отлюбивший ухажёр, испугавшийся узнать о женщине что-то большее, нежели факт того, что она женщина. Но если сердце заноет, мне подкинут Шкловским совет взять его в зубы.
Для этого я и сделал несколько выписок:

"А нашу любовь, любовь людей, никогда не носивших фраков, никто из женщин, не носивших вместе с нами тяжесть нашей жизни, не может понять".

"Я переживу ещё десяток твоих увлечений, днём ты разрываешь меня, а ночью я оживаю, как письма".

"Трудно жить всякому, любящему женщину или своё ремесло".

"Я очень сентиментален, Аля. Это потому, что я живу всерьёз. Может быть, весь мир сентиментален. Тот мир, адрес которого я знаю".

"Ты пишешь обо мне – для себя, я пишу о себе – для тебя".

"Я устал писать не о любви".

"Обидно для мужчин растратить своих женщин. Воображаю, что было в Константинополе".

"Мы потеряем мастерство, как теряем женщин".

"В углу кафе сидит сам учитель и показывает искусство курить трубку, писать романы и принимать мир и мороженое со скептицизмом".

Феноменом Баадера-Майнхоф называют ситуацию, когда человек начинает вновь и вновь встречать упоминание недавно узнанной реалии. Так произошло и с цитатами из книги Виктора Шкловского, которые я недавно прочитал в Алексей Голубев - Вещная жизнь . Показалось интересным подробнее изучить источник, особенно с учётом апофатического названия, но после прочтения я бы сравнил книгу с растворимым напитком вроде INVITE или Yupi. В основном из-за того, что сложно дать определение жанру. Связано ли это с принадлежностью автора к формальной школе или дело в сюжете сказки Андерсона «Новое платье короля» я так и нес мог решить. Небольшой сильно концентрированный текст не содержит связного развития сюжета, но почти каждое предложение хочется обдумывать и перечитывать. По крайней мере мне удалось сохранить такой настрой только первые несколько писем. Далее внимания хватало только на редкие (зауряд, шимми) или необычные (унтергрунд, скетинг-ринг) слова. Сложно сказать для кого была издана эта книга. Филологов? Биографов? Исследователей ревущих двадцатых или русской эмиграции в Берлине? У меня нет ответа.

Короткая книжка, но с невероятно красиво написанными, пронзительными письмами. Каждое из них хотелось растаскать на цитаты, до того они были в точку.

Ты дала мне два дела:
1) не звонить к тебе, 2) не видать тебя.
И теперь я занятой человек.

Есть ещё третье дело: не думать о тебе. Но его ты мне не поручала.