Zoo, или Письма не о любви

А заплакал он не из сентиментальности, а так, как плачет стекло в А заплакал он не из сентиментальности, а так, как плачет стекло в комнате, которую затопили после долгого промежутка.

Ласковыми словами уговариваю себя:
– Потерпи, думай о чем-нибудь другом, о других больших и несчастных людях. А в любви нет обиды. И завтра, может быть, опять придет разводящий.
А срок моего караула?
Срока нет – я попал вдоль службы.

В человеке, о котором я говорю, экстаз живет как на квартире, а не на даче. И в углу комнаты лежит в кожаный чемодан завязанный вихрь.
Фамилия его Андрей Белый.
В миру – Борис Николаевич Бугаев.

Ты дала мне два дела:
1) не звонить к тебе, 2) не видать тебя.
И теперь я занятой человек.
Есть еще третье дело: не думать о тебе. Но его ты мне не поручала.

Волны в заливе были тоже простые, куоккальские. Они и сейчас такие. Волны были как ребристое железо. Облака шерстяные.

Пейте друзья, пейте, великие и малые, горькую чашу любви! Здесь никому ничего не надо. Вход только по контрамаркам. И быть жестоким легко, нужно только не любить. Любовь тоже не понимает ни по-арамейски, ни по-русски. Она как гвозди, которыми пробивают.

Государство не отвечает за гибель людей, при Христе оно не понимало по‑арамейски и вообще никогда не понимает по-человечески.

Римские солдаты, которые пробивали руки Христа, виновны не больше, чем гвозди.

А все-таки тем, кого распинают, – очень больно.

Хожу в осеннем пальто, а если бы настал мороз, то пришлось бы называть это пальто зимним.

Я боюсь твоей любви, ты когда-нибудь оскорбишь меня за то, что сейчас так любишь.

Я намотал на мысль о тебе всю свою жизнь. Я верю, что ты не чужой человек; ну – посмотри в мою сторону.