Шторм

Кутов (сдерживаясь). Павла Петровна, я тоже ревнив. Скажите, мне, наконец, с кем из этих господ водите меня за нос.
Панова. Плох же ваш нос, если не чует, где правда.
Кутов. Павла Петровна, не мучайте. Ещё раз повторяю, я готов бросить к вашим ногам и честь и всё, что имею.
Панова. Неужели вы, кроме чести, ещё что-нибудь имеете?
Кутов. Кроме чести, я имею сорок тысяч долларов в лондонском банке, и всё это тебе, тебе…
Панова. Господин полковник, я не нижний чин. Прошу на «вы» и не мешать работать. Спасители родины…

Закатов. Возлюбленная, не волнуйтесь. Если ваш супруг прав, он будет отпущен с честью.
Горностаева. Да его уже два раза отпускали. Желаю вам такой чести.
Закатов. Что ж? Христос и его святые терпели и голод, и заушение, и всяческие страсти, и, если ваш супруг не повинен, ему зачтётся, лишь бы безропотно… Это вам не большевики.
Горностаева. Да пусть уже те сажали бы — разбойники. А это своя власть. Ждали, ждали — дождались! Вся интеллигенция в тюрьмах.
Закатов. Интеллигенция! Интеллигенция, сударыня, несёт кару по заслугам своей вековой крамольности! Всё, что зрим, её рук дело! Что посеешь, то и пожнёшь! Вот ваш супруг — профессор, а спросите его, что он вещал с высокой своей кафедры? Чему учил юношество? Возвысил ли голос в защиту царя и веры?
Горностаева. Да что вы, батюшка, в меня въелись? Придёт профессор, его и спросите, чему он учил. А вот я вас спрошу: вы-то чему научили? Пастыри! Где ваша паства! Профессоров-то горсточка, да им рот закрывали, да ссылали, как моего Макса, а вам золотые короны надели, весь народ в науку вам отдали. Научили?
Закатов. Позвольте, возлюбленная…
Горностаева. Вам от бога поручено было царя хранить. Мы на вас надеялись. Охранили? И самих-то теперь метлой.

Панова. Да, я много видела. Я видела культуру и в Европе и в России и вижу, что значит растоптать хамским сапогом в один миг то, что создавалось веками.
Любовь. Значит, не годится то, что создавалось веками, если его так легко растоптать.
Панова. Нет, это не мерка! Ваш муж, как и мой, была прекрасные люди. Мой муж был славный архитектор, созидал дворцы и храмы, а погиб от укуса одной вши. И нет больше творца, не создаёт новых дворцов и храмов. Их вошь съела.
Любовь. Создадут другие.
Панова. Не в России, милая. Здесь вошь — царица, всё съест.
Любовь. Есть паразиты хуже вшей. Вот они моего мужа съели и ребёнком закусили. Ваш муж дворцы строил, а мой в это время в тюрьмах сидел. Дворцы вы себе строили, а нам казематы… А на германской войне ваш муж был?
Панова. Нет!
Любовь. Правильно! Защищать отечество могут только опасные враги и хамы, а сыны отечества прятались за спиной этих врагов. Мой муж говорил, прощаясь: «Жди, Люба, принесу с фронта новую жизнь, а за старое с ними сочтёмся». Так я теперь его именем предъявляю счёт.
Панова. За мужа?
Любовь. Нет, за всех «хамов», что вам дворцы строили!

Панова. Вот луна всходит. А я не могу уж мечтать. Русская луна… Такая же, кажется, грязная, заплёванная, как и земля…
Малинин. Ничего, мы её вычистим и вернём вам ещё круглее.
Панова. Благодарю вас. А вы когда круглый дурак: пьяный или трезвый? Не сердитесь, это я на свой счёт. Вот и выпила, а дура. А раньше я была умна. Это оттого, что я так дурно одета. Дурно одетая женщина не может быть умной.
Малинин. Павла Петровна, верните мне жизнь, и я одену вас, как царицу.
Панова. Верните мне жизнь, а я сама оденусь… как Панова.