Роман без вранья. Мой век, мои друзья и подруги

Случилось так: Что в 16 лет Кирка (Кирка сын Анатолия Мариенгофа) лучше меня играл в шахматы, лучше в теннис. Он был первой ракеткой «по юношам» ленинградского «Динамо». Лучше плавал и прочёл уйму стоящих книг. Хорошо говорил по-французски, по немецкий и читал со своей англичанкой «Таймс».

- Мариенгофы, - выпалила Муська, - интересные люди. Но самый интересный из этой троицы, безусловно, Кирка.

Товарищи, никогда не надо подслушивать. Особенно, если судачат о вас. Ведь за спиной говорят правду! Ещё на такое нарвешься, что будет тошно на земле жить.

Борис Михайлович Эйхенбаум, лучший из лучших литературоведов,  как-то признался, что когда он бывает у нас в доме, у него язык прилипает горлу от скептического и снисходительного взгляда Кирки. Но внешне парень всегда вёл себя чрезвычайно вежливо. Особенно с Эйхенбаумом!

Эйхенбаум говорил, что Кирка интересный мужчина, молодой племя всегда интересней!

Мальчонок,  не в пример мне, был книжником. В короткий срок он собрал порядочную библиотеку иностранных и русских историков и классиков.

Лично у меня никакой библиотеке не было. Увлекаясь историей и античной философией,  я говорил, что накупить столько книг, как в Публичной, я не могу, а меньше меня не устраивает.

Он очень любил старых французов - Мольера, Беранже. Без ума был от Пруста,  Джойса и Хэмингуэя. В 16 лет! И души не чаял в Пушкине. Вот трогательный случай. В комнате у Кирки на самом почётном месте висела пушкинская маска. Как-то я зашёл к нему без стука. Это было не в моих правилах. Батюшки!-  малыш,  стоя на табуретке,  с томиком поэта в руке, страстно целовал Александра Сергеевича в холодный гипсовой лоб.

Кирка очень любит живопись. Вкус у него неплохой. Он в восторге от художников итальянского Возрождения. От Гойи, от ранних немецких примитивистов, от Рембрандта. А из русских -  от Боровиковского, Кипренского, Федотова, Тропинина. Главным образом за его портрет Пушкина,  который на самом почётном месте висит у Кирки в комнате. Без ума и от французов с конца 19-го века - Ренуара,  Мане,  Гогена, Матисса… Знает он их по московскому музею западной живописи и по хорошим заграничным монографиям, которые с азартом собирал художник Владимир Васильевич Лебедев, друживший с нашим домом. Кирка не раз напрашивался к нему в гости.

Вечерами,  когда за вечерним столом оказывались мы втроём и шумно разговаривали обо всём на свете, -  начиная с Плутарха и кончая Джойсом,- не слишком много у нас бывало.

Сегодня мне бесконечно горько от этого. Вечера втроём, пожалуй, были самыми интересными.

Конец 39-го года. Кирка купил за пять целковых кавалергардский панцирь из чистой меди.

- Зачем он тебе?

- Эта история, папа!

Через несколько дней я захожу в спальню. Перед большим зеркалом Кирка, важно произносит слова Помпея:

- « Перестанете ли вы читать законы нам, перепоясанным мечом?…»

На Кирки «исторический» панцирь, до блеска начищенный зубным порошком,  у пояса - сломанная рапира,  который мы разгребали угли в камине. На голове- чалма из мохнатого полотенце с воткнутым в неё фазаньим пером. А с плеч свисает, как рыцарский плащ,  мой белый рваный купальный халат, купленный в Париже лет 10 тому назад.

Правая бровь у паренька гордо вскинута  «под Качалова». Лихие гусарские усы намалеванны жженой пробкой.

Я рассказываю Никритиной , что происходит в спальне.

-Да, это удивительно!- и она разводит руками.- А после обеда, он разговаривал со мной о Великой французской революции. Признаюсь, я была поражена. До чего ж это было интересно. Рассуждал, как эрудированный историк. И о Марате, и о Робеспьере. Состоялась дискуссия на уровне нашей Академии художеств.

- Неужели, папа, ты не понимаешь,  что при НЁМ  писать нельзя? Что при НЁМ настоящей литературы быть не может… Кончай-ка, папа, безнадёжное дело.

Малыш называл те сталинские годы «эпохой непросвещенного абсолютизма».

-Сегодня Кирка меня спросил: « Тебе известно, папа, что было написано на золотой вывески над шекспировским театром «Глобус?» - «Нет,  не известно». Паренёк важно поднял палец вверх и произнёс: « Весь мир лицедействует».  И заключил: « Над вашим сталинским Союзом писателей я водрузил бы такую же вывеску. Предложи, папа».