Роман без вранья. Мой век, мои друзья и подруги

В Харькове жил Велимир Хлебников, с узкими, длинными ушами, похожими на спущенные рога и большими серыми глазами, чистыми, как у святых на иконах Дионисия Глушицкого. Голова у Хлебникова узкая и длинная, как стакан простого стекла, просвечивающий зеленым.

- И спать бы вот можно на полу…а табурет нужен заместо стола… я на подоконнике…пишу…керосина у меня нет…вот и учусь в темноте…писать…всю ночь сегодня…поэму…

И показал лист бумаги, исчерченный каракулями, сидящими друг на друге, сцепившимися и переплетшимися.

Невозможно было прочесть ни одного слова.

- Вы что ж, разбираете это?

- Нет…думал вот, строк сто написал…а когда рассвело…вот и…

Глаза стали горькими.

- Поэму жаль…вот…Ну, ничего…я научусь в темноте…

На Хлебникове длинный сюртук с шелковыми лацканами и парусиновые брюки, стянутые ниже колен обмотками.

Подкладка пальто служит простыней.

И ещё одна подобная же улыбка, как заноза, застряла у меня в памяти.

Во дворе у нас жил водопроводчик. Жена его умерла от тифа. Остался на руках юродивый мальчонка лет пяти.

Водопроводчик все ходил по разным учреждениям, по детским домам пристраивать мальчика.

Я при встречах интересовался:

- Ну как - пристроили Володюху?

- Обещали, Анатолий Борисович, в ближайшем будущем.

В следующий раз сообщал:

- Просили наведаться через недельку.

Или:

- Сказали, чтоб маненько повременил.

И все в том же духе.

Случилось, что встретил я водопроводчика с другим ответом:

- Пристроил, Анатолий Борисович, пристроил моего Володюху.

И с тою же улыбкой - в ласковости своей хорошо мне знакомой - рассказал, каким образом пристроил; взял на Ярославском вокзале билет, сел с Володюхой в поезд, а в Сергееве, когда мальчонка заснул, тихонько вышел из вагона и сел в поезд, идущий в Москву.

А Володюха поехал дальше.

Этой же ночью Шварц застрелился.

Узнали мы о его смерти утром.

В Харьков отходил поезд в четыре. Хотелось бежать из Москвы, заткнув кулаками уши и придушив мозг.

На вокзале нас ждали. В теплушке весело потрескивала железная печка. В соседнем вагоне ехали красноармейцы.

Ещё с Москвы стали они горланить песни и балагурить. Один, голубоглазый, с добрыми широкими скулами, ноздрями, расставленными как рогатка, и мягким пухлым ртом, чудесно играл на гармошке.

На какой-то станции я замешкался с кипятком. Поезд тронулся. Насилу вскочил в вагон к красноармейцам.

Не доезжая Тулы, поезд крепко пошел.

Вдали по насыпи бежала большая белая собака, весело виляя хвостом.

Голубоглазый отложил гармонь и, вскинув винтовку, неожиданно выстрелил.

Собака, только что весело вилявшая хвостом, ткнулась носом в землю, мелькнула в воздухе белыми лапами и свалилась с насыпи в ров.

Довольный выстрелом, красноармеец повернул ко мне своё широкоскулое лицо с пухлым ртом, расползшимся в добродушную улыбку:

- Во как ее…

Накануне отъезда у нас (А. Мариенгоф, Есенин) Шварц читал своё «Евангелие от Иуды».

Шварц - любопытнейший человек. Больших знаний, тонкой культуры, своеобразной мысли. Блестящий доцент Московского университета с вдохновенным цинизмом проповедовал апологию мещанства. В герани, канарейке и граммофоне видел счастливую будущность человечества.

Когда вкусовые потребности одних возрастут до понимания необходимости розовенького цветочка на своём подоконнике, а изощренность других опростится до щелканья желтой птички - наступит золотой век.

Шварц двенадцать лет писал «Евангелие от Иуды».

Впервые его прочесть решил у нас, объяснив: -Мне нос важен.Чтобы разнюхали: с тухлятинкой или без тухлятинки. А на сей предмет у этих носы самые подходящие.

«Евангелие» Шварцу не удалось, он ожидал, что три его листика, на которые положено было 12 лет работы, поразят громом «Войны и мира».

Есенин дружески положил ему руку на колено:

- А знаете, Шварц, ерунда! Такой вы смелый человек, а перед Иисусом словно институточка с книксочками и приседаньицами. Помните, как у апостола сказано: «Вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам». Вот бы и валяли. Образ-то какой можно было закатить. А то развел патоку…да ещё «от Иуды».

И, безнадежно махнув рукой, Есенин нежно заулыбался.

Этой же ночью Шварц застрелился.

Узнали мы о его смерти утром.