The Man in the High Castle

«Так заговори же, заговори со мной, — попросил Тагоми. — Ты меня заполучила, да. Но я хочу услышать твой голос изнутри слепящего, чистого и белого света. Такой голос, о каком можно прочитать лишь в „Бардо Тодол“, в „Тибетской книге мертвых“. Мне не надо ждать смерти, потому что душе моей уже теперь необходимо новое пристанище. И не нужны мне их жуткие божества — обойдусь пока без них и без тусклого, дымного света тоже. И без сливающихся воедино любовных пар. Пусть будет только белый огонь. Я готов глядеть на него без страха. Видишь, я не отвожу глаз.
Я чувствую, как горячий ветер кармы лечит мою душу, зовет меня за собой. Но я — остаюсь. Я был готов к этому: мне нельзя убежать от чистого белого огня, потому что иначе я вновь войду в цикл рождения и смертей и никогда не узнаю свободы. Не достигну освобождения. Покрывало Майи снова опустится на меня, если я…»

– Роберт, – обратился к нему Пол, – поскольку вы родились и выросли здесь и с детства говорите на английском, не могли бы вы разъяснить мне отдельные места из одной американской повести тридцатых годов?

Чилден ответил легким поклоном.

– Это очень редкая книга, но мне посчастливилось ее приобрести. Она называется «Подруга скорбящих». Автор – Натанаэл Уэст. Я с удовольствием ее прочитал, но понял не все.

Неожиданно для себя Роберт Чилден признался:

– Боюсь… я не читал этой книги.

(«И слыхом о ней не слыхивал», – мысленно добавил он.)

На лице Пола мелькнуло разочарование.

– Какая жалость! Это небольшая повесть о человеке, ведущем рубрику в газете. Он получает письма с жалобами незнакомых людей и мучительно переживает за них, и в конце концов сходит с ума, возомнив себя Христом. Не припоминаете? Может быть, все-таки читали когда-то давно?

– Увы.

– У автора очень странный взгляд на страдания, – сказал Пол. – На проблему, которую легко решает любая религия. Христианская, например, утверждает, что иначе как страданием не искупить грех. А Уэст, видимо, имеет на этот счет другое мнение, коренящееся в более древних предрассудках. Его герою судьбой предопределено мученичество, поскольку он – еврей.

– Проиграй Германия с Японией войну, евреи сегодня правили бы миром. Из Москвы и с Уолл-стрит.

Казалось, молодые японцы съежились. Точь-в-точь цветы, тронутые морозом, – увяли, поникли, поблекли. В комнате как будто упала температура. Чилден остро почувствовал одиночество.

«И это с ним я расово близок?! – ужаснулся Бэйнс. – Близок до того, что совпадают наши цели и намерения? Тогда и у меня психотическое расстройство. Мы живем в психотическом мире, где у власти безумцы. Как давно мы знаем об этом? Как давно смотрим правде в глаза? И главное, сколько нас, понимающих? Не таких, как Лотце? Может быть, если ты знаешь о своем безумии, ты не сумасшедший? Или идешь на поправку? Просыпаешься? Наверное, нас, понимающих, всего лишь горстка. И мы разбросаны по всему миру. Но массы… они-то что думают? Сотни тысяч жителей этого города? Неужели верят, что живут в нормальном мире? Или все-таки видят правду, хоть изредка, хоть мельком? Но что значит – безумие? Какой смысл принято вкладывать в это слово? Какой смысл вкладываю в него я? Я его вижу, я его чувствую, но чем оно является по своей сути? Безумие – в их деяниях, – подумал он. – В их природе. В умственной ограниченности. В их закрытости от знаний. В непонимании тех, кто их окружает, в равнодушии, с которым они несут гибель другим. Нет, не то. Я не знаю. Я лишь чувствую. Интуитивно. Они целенаправленно жестоки… Нет. Боже, помоги, самому не добраться до сути! Они частично игнорируют действительность? Да. Но не только это. Безумие в их замыслах. Да, в замыслах! Освоение планет. Те же бешеные усилия, та же маниакальность, что и при покорении Африки, а еще раньше Европы и Азии. Они мыслят в космических масштабах. Для них нет человека, нет ребенка; есть абстракции: раса, страна. Volk, Land, Blut, Ehre. Нет честных личностей, есть только сама Ehre – честь. Абстракция для них суть реальность, реальное же невидимо. Die Güte, доброта, а не добрый человек, добрый поступок. Безумны представления о времени и пространстве; их взоры устремлены сквозь “здесь” и “сейчас” в лежащую впереди черную бездну, в вечное и неизменное. И это – угроза жизни. Потому что рано или поздно жизнь исчезнет, вновь не останется ничего, кроме космической пыли и раскаленного водорода. “Сейчас” – это промежуток между началом и концом, ein Augenblick. Космический процесс ускоряется, сокрушая все живое, обращая его в гранит и метан. И они, эти безумцы, тоже спешат обратить нас в камень и пыль. В мертвую материю. Хотят помочь Natur. Я знаю почему, – размышлял Бэйнс. – Они не хотят быть жертвами, они хотят быть движущей силой истории. Они приравнивают свое могущество к Божьему, считают себя подобными Богу. Вот где коренится безумие. Все они одержимы одним архетипом. У каждого психотическое эго расширено настолько, что не способно определить, где кончается Бог и начинается оно. Это не гордыня и не спесь – это раздувание собственного “я” до той крайности, когда исчезает разница между поклоняющимся и предметом поклонения. Не человек съедает Бога, а Бог съедает человека. Чего они не осознают, так это людской беспомощности. Я слаб, я мал, и вселенной нет до меня никакого дела. Она не замечает меня; я живу невидимкой. Но что в этом плохого? Разве так – не лучше? Кого боги замечают, того уничтожают. Будь мал – и не коснется тебя ненависть сильных мира сего».

расположениями сухих черенков. Случайными, но при этом коренящимися в прожитом им Моменте, когда его жизнь соединялась со всеми другими жизнями и со всеми частицами во Вселенной. Сочетание прерванных и сплошных черт - не просто рисунок, а истинная ситуация. Он, Джулианна, фабрика на Гаф-стрит, управляющие этой страной Торговые миссии, освоение планет, миллиард кучек химических элементов в Африке - уже даже не трупы; помыслы и чаяния тысяч обитателей перенаселенных трущоб Сан-Франциско, полоумные твари в Берлине с их бесстрастными физиономиями и маниакальными планами - всë соединил Момент, когда Фрэнк бросил стебельки, обращаясь к древнему источнику мудрости, книге, появившейся еще в тринадцатом веке до нашей эры, книге, вобравшей в себя пятитысячелетний опыт китайских философов, отшлифованную до идеала космологию, - задолго до того, как Европа научилась делению столбиком.