Третьяков

Период последней трети 19-начала 20 века известен в литературе как «золотой век купеческой благотворительности». Современники называли эту эпоху «медичевским периодом». На эти десятилетия пришелся расцвет предпринимательской благотворительности, совпавший с общим цветением русской культуры.

Начиная с 1840-х гг растет уровень образования купеческих детей, а с ним и уровень их культурных запросов. К традиционным пожертвованиям на храм Божий, на помощь сирым и убогим, добавляется меценатство. Составляются картинные галереи, библиотеки, музеи. Пользуясь их покровительством, создают лучшие свои творения превосходные художники и литераторы, работают ученые и актеры. Появляются колоссальное число дневников, переписок и мемуаров.

В 1876-1877 гг Третьяков оказал помощь крупному этнографу и антропологу Н. Н. Миклухо-Маклаю, ссудив его 1000 рублей на экспедиционные расходы в Океании. И. С. Тургенев, выступавший посредником, писал Третьякову: «…Вы уже доказали фактами свою готовность служить искусству и науке…Люди стучат только в ту дверь, которая легко и охотно отворяется».

В 1894 г, по личной просьбе профессора Московского университета, историка и искусствоведа И. В. Цветаева, Третьяков оплатил гипсовые слепки с находящихся в Риме античных скульптур для Кабинета изящных искусств при Московском университете. Впоследствии Кабинет превратился в Музей изящных искусств на Волхонке (ныне - Гос музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина)

Русский стиль развивался долго и мучительно, с трудом выходя из пеленок подражания Европе. Лучшие его образцы возникли не с подачи государства. Они появились лишь тогда, когда купечество вложило в это направление свои знания, свои художественные предпочтения - и свои деньги. Созданная купцами среда взрастила то поколение художников, которое сумело прорваться сквозь изысканную сложность декора и прозреть русский стиль изнутри в его первозданной простоте. Весомая заслуга в этом принадлежит Третьякову и Мамонтову. М. В. Нестеров писал: «…кому не приходила мысль о том, что, не появись в своё время Третьяков, не отдайся всецело большой идее, не начни собирать воедино русское искусство, судьбы его были бы иные: быть может, мы не знали бы ни «Боярыни Морозовой», ни «Крестного хода», ни всех тех больших и малых картин, кои сейчас украшают знаменитую Государственную Третьяковскую галерею».

«…Вход был для всех бесплатный, каждого мы встречали радушно. Павел Михайлович внушал нам, что каждый, кто приходит в галерею ,- его дорогой гость и его надо встретить именно как гостя», - пишет Мудрогель.

Но в 1891 г Третьяков закрыл галерею для публичного посещения. «…Оказалось, что предприимчивые копировщики писали не только копии картин, но и подделывали подписи под копиями, а затем продавали их за оригинальные работы». Павел Михайлович «…обратил внимание, что на двух картинах появились желтые и темные пятна…Лучшие картины, с которых больше всего копировали, оказались попорченными. Копировщики, чтобы точно уловить тон картины, смешивали свои краски на палитре, а затем накладывали их на картину. Третьяков был вне себя. «Копирование картин в галерее запрещено навсегда». В галерею стали ходить воры. «…Было несколько похищений худ произведений» и пришлось закрыть галерею для публичного посещения.

Н. А. Мудрогель пишет: «…мало было художников, с которыми Третьяков не дружил. И если он не ладил с художником, то по серьезным поводам. Не признавал он, Семирадского. В то время этот художник пользовался в России очень большим успехом, а Третьяков не хотел купить ни одной его картины.

- Почему же у вас нет Семирадского? - спрашивали часто Третьякова.

И он отвечал:

- Семирадский свою лучшую картину подарил городу Кракову. Значит, он считает себя у нас иностранцем. Как же я буду держать его в русской галерее?».

Любовное, бережное отношение к русской природе и к её отражению на полотне будет руководить Третьяковым на протяжении многих лет. 5 марта 1892 г Третьяков напишет В. В. Стасову: «…к русским пейзажем я имею слабость». Как знать, не эта ли «слабость» Павла Михайловича послужила причиной того, что русский пейзаж к концу 19 столетия «вошел в моду» и занял в отечественном искусстве то место, которое раньше принадлежало пейзажу итальянскому? Когда юный К. А. Коровин пришёл учеником в мастерскую А. К. Саврасова, другой ученик пейзажиста, И. И. Левитан, встретил его словами: «…мы никому не нужны». Имелось в виду: мы - пейзажисты, влюбленные в неказистую русскую природу. Это был 1877 г. А потом Третьяков один за другим приобретал картины и Левитана, и Коровина, и Остроухова - все то, что было насквозь пропитано «русским духом».

Н. А. Мудрогель пишет о Третьякове: «…простую русскую жизнь любил он во всех ее проявлениях». «…собирал он художников народных, вроде Перова, Репина, Крамского, Сурикова, Максимова и других. Эти художники изображали жизнь русского народа с его страданиями, горем, радостями или осмеивали в картинах попов, помещиков, купцов».

Павлу Михайловичу с его чёткими принципами, а главное, с его любовью к гармонии было присущи остро развитая чутье настоящего.

В 1861 г Третьяков писал другу, художнику А. Г. Горавскому: «…об моем пейзаже я Вас покорнейше попрошу оставить его и вместо него написать мне когда-нибудь новый. Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепный композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес… Дайте мне хотя лужу грязную, да чтобы в ней правда была, поэзия, а поэзия во всём может быть, это дело художника». Не зря впоследствии одним из любимых художников Третьякова станет Левитан, о котором товарищи по учёбе сообщали: «…пойдём мы всей компанией на этюды в окрестности Москвы, бродим, бродим и ничего не найдем интересного, а Левитан сядет у первой попавшейся лужицы и приносит домой прекрасный мотив для пейзажа, и вполне проработанный». И: «… Левитан был поэт русской природы, он был проникнут любовью к ней, она поглощала всю его чуткую душу». В творчестве Левитана в полной мере проявилась та поэзия, то настроение природы, которые Третьяков хотел увидеть запечатленными на полотне.

Третьяков чувствовал суть картины,  понимал точность передачи в ней реальной жизни и вместе с тем - мощь чувства, заложенного в полотно художником, свидетельствуют письма Верещагина. В 1875 г художник писал Третьякову: «… я знаю, что вас следует исключить из числа любителей и почитателей картины мебели». Точный смысл, который Верещагин вкладывал в слова «любители картины мебели» позволяет понять одно из его писем Стасову: «… все хотят утащить по картинке для пополнения своей модной мебели, что не подходит под мои намерения».

Чутью помогала Третьякову угадывать художественные открытия там, где их никто, кроме него, ещё не прозревал. Так, в 1890 г Павел Михайлович приобрёл картину Нестерова «Видение отроку Варфоломею». Приобрёл,  несмотря на яростный нападки на картину со стороны таких авторитетов, как Стасов и Мясоедов. Ныне это полотно считается одним из классических образцов русской живописи.

А.Рихау: Третьяков «… обладал редким даром угадывать начинающих художников будущих великих мастеров»

Первые иконы для собрания П. М. Третьяков купил у известного иконоторговца Ивана Лукича Силина.

В 1890-е гг, как и в более раннее время, общество воспринимало древних иконописцев иначе.

«…На рубеже 19-20 вв отношение образованной части общества к русской иконописи было, мягко говоря, пренебрежительным. Икона воспринималась не как произведение искусства, а как некая ремесленная поделка, неотъемлемый атрибут «мужицкой культуры». Для того чтобы понять, что икона - это «умозрение в красках», это богословская идея, выраженная при помощи изображения, необходимо было совершить переворот в сознании русской интеллигенции…Вплоть до конца 19 века икона была объектом интереса почти исключительно собирателей-старообрядцев».

Люди искусства, заинтересовались иконой лишь на рубеже веков. И. С. Остроухов, приятель Третьякова, первым взглянул на икону, как на свидетельство высоких художественных достижений древнерусского художника. Это произошло в 1907 г. Благодаря Остроухову в 1911-1913, пришлось настоящее «иконное движение».

В 1890 году, когда Третьяков приобрел первые иконы, его поступок мог расцениваться как чудачество…

Бахрушин А. П. сообщает, что в те времена знатоками иконописи были старообрядцы: И. Л. Силин, Н. М. Постников, С. Т. Большаков.

Не зря И. Н. Крамской говорил про Третьякова, что «…это человек с каким-то, должно быть, дьявольским чутьем». Третьяков сумел распознать красоту древней живописи задолго до того, как к ее изучению обратились специалисты.

После 1890 года Третьяков купил большое собрание древних икон у генерала Егорова. В собрании были иконы строгановских писем, новгородских, московских.

Третьякову удалось составить собрание из 62 икон 15-17 вв. Историк Н. П. Лихачев писал: «…оно драгоценно и поучительно по качеству икон.

«…Все художники понимали, что, продавая картины Третьякову, они продают их в народный музей, а поэтому некоторые снижали цену сильно. Верещагину, американцы предлагали гораздо больше денег за его картины, чем Третьяков, а он все-таки отдал их Третьякову. И Виктор Васнецов тоже уступал картины по более дешевой цене, чем ему давали другие меценаты». Для художника «попадание» в галерею Третьякова было равносильно признанию его художественной значимости. «…Уступали художники потому, что тогда попасть в Третьяковскую галерею имело большое значение. Если про художника говорили: «Его картины есть в Третьяковской галерее», - значит, художник высокого класса. И художники гордились этим».