Вот мы на улице. Идет дождь. Мы падаем на мокрую траву и катаемся по ней, чтобы погасить тлеющие волосы и одежду. Прохладная влага приносит облегчение обожженной коже. Потом мы замираем, лежа на земле лицами вверх. Я ловлю ртом капли дождя. Они текут по лицу, промывают глаза, и я снова обретаю способность видеть. Никогда прежде я не видела такого неба: густо-синего, с проносящимися в вышине аспидно-черными тучами и падающими наземь серебристыми лезвиями дождевых струй, а на этом фоне – ярко-оранжевое зарево пылающего дома, фонтан огня. Небо рассекает зигзаг молнии, за ним еще и еще.
Младенец. Я должна сказать Эммелине о младенце. Она будет счастлива узнать, что я его спасла. Это все поправит.
Я поворачиваю голову к ней и собираюсь заговорить. Ее лицо…
Ее бедное прекрасное лицо превратилось в красно-черную маску, месиво из копоти, ожогов и потеков крови.
Ее зеленые глаза пусты, ничего не видят и не узнают.
Я смотрю на это лицо и не нахожу в нем знакомых черт.
– Эммелина? – шепчу я. – Эммелина?
Она не откликается.
Мое сердце готово разорваться. Что я наделала? Неужели?.. Возможно ли?..
Я страшусь узнать правду.
Я страшусь незнания.
– Аделина? – спрашиваю я дрожащим голосом.
Но она – этот человек, этот некто, та или не та, одна либо другая, моя любимая или чудовище, эта не-знаю-кто, – она молчит.