Последний поклон

Ещё никогда не доводилось мне читать такие толстые воспоминания о детстве, да ещё чтобы они меня ТАК захватили, ТАК увлекли, вызвали ТАКОЙ спектр эмоций. Банально прозвучит, но я пережил с Витькой его жизнь, попавшую на страницы, я за него радовался, переживал, я над ним смеялся, а будь немного сентиментальнее, то и поплакал бы. И не над ним одним, но и над всем народом, хотя бы и говорила Катерина Петровна, бабушка нашего главного героя (а он вслед за ней), что всех не оплачешь.

Эх, вот за что люблю я автобиографии наших писателей, так это за то, что жизнь свою и окружающих обязательно показывают в разрезе истории своей эпохи и своего поколения. Нет, конечно и зарубежные авторы не сплошь все уподобились Генри Миллеру, который гордо шёл, выставляя напоказ шлагбаум. Но всё-таки у наших описание своей жизни как-то сочнее получается, чем у большинства их зарубежных соратников по цеху. И потому на порядок интереснее. А может быть я потому так рассуждаю, что русскую литературу сильнее люблю, чем импортную? Вероятно.

Дальше...

Витька Астафьев, Витька Катеринин в семь лет наполовину осиротел, потерял мать, которая выпала из лодки, зацепилась косой за бону и утонула. С этого и начинается долгая повесть о детстве и юности, в которой сначала очень даже много светлого. Теперь растит пацана его бабка Катерина Петровна (потому и кличут мальчишку Катерининым), женщина хозяйственная, твёрдая, матриархального склада ума и характера, держащая под надзором всю деревню, а родню в особенности. Для внука бабка не жалеет тычков, хворостин, острых слов, но ещё больше не жалеет она себя, чтобы вырастить из этого непутёвого человечка мужика, который не должен пойти по стопам своего непутёвого папаши. В общем, судьба Витьки завидная и незавидная - живёт в семье бабы-генерала, но у генерала этого всё хозяйство в порядке, и не щадит сил своих этот генерал, чтобы у сиротинушки штаны были чистые и зашитые, чтобы молока он напился вдосталь, чтобы от ревматизма и малярии не крючило его.

Признаться, к старухам у меня всегда было отношение непростое. Особенно в поликлинике, куда они ходят не столько рецепт получить, сколько с врачом или с другими кликушами поболтать, ибо скучно им. В очередях и общественном транспорте, где, появившись, первым делом они заявляют о своём исключительном праве на ближайшее мягкое сиденье и первое место у прилавка. (Мне не жалко ни того, ни другого, но меня передёргивают, когда иные старухи начинают со мной разговаривать так, словно это они являются моими родными бабками, хотя моя родная бабка со мной так речей не вела, будучи даже генералом по натуре). Катерина Петровна - это, знаете ли, образец старухи, которой некогда причитать и охать, жаловаться на "холхоз" и безбожников, хоть и пострадала она и от того, и от других. Нет, она живёт, как жили прежде, и в том видит свою роль в этом мире. И душа её практически чиста. Ведь только чистый человек может учить внука такими словами:

И ведь вот что важно-то - героем книги вновь становится народ. Но какой народ? В общем-то не особенно и героический. Народ, в котором до крайности много пьяниц, воров, дураков, подхалимов, и всяких прочих, обладающих множеством пороков. Даром что-ли им дано такое прозвание - гробовозы? Всё-таки среди них есть место (хоть и не всегда тёплое, мягкое и широкое) человеку честному, чистому. И тем не менее к этому народу, к которому сам принадлежишь (хоть и не сибиряк) проникаешься уважением и если не любовью, то хотя бы пониманием.

Правда, всё-таки Виктор Петрович критичен к народу, и чем ближе к концу книге, тем более едкими становятся его слова.

Нет, далеко не светлая книга вышла у Астафьева, есть там много и откровенно чёрных глав-рассказов, и не только из тех лет, когда он бродяжил или жил в фэзэошной общаге. О чём и сам пишет:

А чего ещё, собственно ожидать от человека, детство которого выпало на тридцатые, и который успел попасть на войну? От человека, ставшего очевидцем безумств раскулачивания и коллективизации, а дописывал книгу уже в перестроечные времена? Меняется, ох меняется тон книги, и чем ближе конец, чем горше становится, ибо переходит Астафьев от своей жизни все к той же жизни народной, но только уже в глобальном смысле. Не ускользнула от его насмешек и сатиры "мудрая политика Партии и не менее мудрого Правительства". И всё сильнее и сильнее встречаются размышления его о Боге, к которому он, видимо, пришёл не сразу, но всё-таки пришёл. И уже в конце роман превращается в некое подобие авторской философской декларации - вот мол, как мы жили, до чего дожили, и всё потому, что...

А почему - читайте сами. Чего это я спойлерить буду? Не тот случай, чтобы спойлерить в рецензии на хорошую книгу. Цитатку только приведу:

Главная ценность книги заключается в том, что она совершенно не морализаторствуя, рассказывает о том, как можно жить достойно, по человечески, даже если это почти не получается.

*****

Что-то мне подсказывает, что достанься эта книга в качестве бонуса в "Долгой прогулке", она бы в итоге вызвала наименьшее количество стонов по поводу содержания и формы. Так что дарю идею оргам, хотя они, конечно, и без меня знают, что такое "Последний поклон". Да и без "Долгой прогулки" категорически рекомендую книжку, хоть и толстенная она.

В настоящем издании вниманию читателей представлены не столь широко известные, как его большая проза, автобиографические повести Виктора Петровича Астафьева — мастера советской литературы, к чьей судьбе и наследию у меня особое отношение. Жизнь у него была не из простых: безумно тоскуя по своей ласковой матери, утонувшей во время поездки к осуждённому «за вредительство» мужу, вместе со своим альтер эго Илькой — лирическим героем «Перевала» — от беспутного отца и своенравной мачехи бежит он в артель сплавщиков леса, вместе с которыми переживает не одно опасное приключение, твёрдо решив во что бы то ни стало добраться до любящей и понимающей его бабушки.

В «Звездопаде», после тяжёлой контузии, ему доведётся пережить трогательную, но трагичную историю любви в серых госпитальных стенах, чудом уцелевших среди руин разрушенного города, а в центральной повести «Где-то гремит война» — навестить овдовевшую тётку, саму не свою от горя и отчаяния, чтобы выяснить, что на самом деле муженёк её жив-здоров: прислав жене поддельную похоронку, он удобно пристроился шофёром у важного генерала и завёл себе новую семью, но возмездие за столь подлое предательство настигнет и его…

Столь же автобиографичны и до слёз ностальгичны по ушедшему детству и родным людям «Последний поклон» и «Ода русскому огороду». В ряду этих повестей выделяется «Стародуб» — мрачная, завораживающая история из жизни сибирских старообрядцев, — о суровом, но справедливом законе тайги, жестоко карающей алчного человека, возомнившего себя хозяином лесных сокровищ. Как и прочитанный несколько лет назад роман «Прокляты и убиты», данный сборник оставил по себе сильные эмоции и глубокие впечатления. С творчеством Виктора Петровича, конечно же, не прощаюсь: ждёт своего часа на книжных полках астафьевская «Царь-рыба» и его биография в серии «ЖЗЛ», написанная журналистом Юрием Ростовцевым.

Потрясающе!
Удивительный слог, подробный, погружающий в эту красоту, окружающую живущих в сибирской глухомани людей. Так и видишь, как несутся воды Енисея, могучие и совсем неласковые, как трогается лед весной, как расцветают первые цветы, чувствуешь, как щекочет ладонь первая земляничка.
Тяжела жизнь среди этого великолепия, но живут люди, отдают все силы, чтобы прокормить своих детей.
О них автор пишет с огромной любовью, но и не жалея, не оправдывая. Каждый герой этих рассказов предстает перед нами какой есть, со всеми своими прекрасными и отвратительными качествами. И он знает, о чем пишет, потому что это автобиографичная повесть.
Виктор Астафьев не понимает, как люди, такие отчаянно храбрые в повседневной жизни, настолько покорны и беззащитны перед любой властью, даже если эта власть вчера была твоим малоуважаемым соседом. Они покорно идут раскулачиваться, чуть ли не добровольно, угощая пришедших описывать имущество, и они же спасают выселенных из домов поздней осенью кулаков и подкулачников, пуская их жить в свои сараи и бани.
Эти люди могут жестоко и опасно для жизни пошутить над другом, и тут же рисковать жизнью уже своей, придя ему на помощь.
Мужики села, трудяги в своем большинстве, в пьяном угаре бьют жен, а те, все им прощая, ругаясь и кляня, заботятся о них до последнего. И ведь, несмотря на всю грубую картину, живет любовь в этих семьях.
Наверное, близкое соседство каторжан оставило свои гены среди местных, потому много удалых, бесшабашных, рисковых, ничего и никого не ценящих парней вырастает в деревне, и отправляются они куролесить по миру, куда уж занесет, время от времени наведываясь на родину.
О самом главном герое и его бабушке я просто ничего не буду писать, это нужно читать. Потому что бабушка - мудрая и необразованная, заботливая и деспотичная, нежная и грубая, отдающая последнее и упрекающая, тянущая на себе непосильный груз и спасающая в самые тяжелые времена - из тех великих женщин, которым можно только поклониться и поблагодарить их за все. Только, как правило, они этой благодарности так и не получают.
Автор пишет уже в те времена, когда все уже позади, это детские и юношеские воспоминания. И ему очень не по душе расплодившееся сегодня барство и вседозволенность тех, кому в руки попал кусочек власти. Впрочем, не пишет, а писал. Его уже двадцать лет, как нет с нами. Но все, что его тревожило, не утратило своего значения. Только вот те баре вряд ли читают Астафьева.

В детстве я страсть как не любила Астафьева, но составителей школьной программы, конечно, это совершенно не волновало, поэтому рассказы Астафьева попадались каждый год, убеждая меня в том, что это зануда из древнего рода зануд. Теперь я, конечно, умудрённая, старая и бородатая, понимаю цимес этих лирических зарисовок, но к автору по-прежнему подхожу с опаской. Мне всё равно кажется, что не все его вещи годны для детства, потому что не хватает опыта для прочувствования каких-то отдельных самобытных ноток.

Рассказ "Фотография, на которой меня нет", конечно, о мальчишечьей солидарности и настоящей дружбе, тут понять может даже такой ребёнок-лошок, как я. Куда интереснее при перечтении обратить внимание на нежное и уважительное отношение к учителю, которое сквозит в каждом скупом его описании и детали. Когда учишься в школе, то этот лиризм не понять - учителя вот тут под боком каждый день, некоторые откровенно бесят, остальные, даже если не нравятся, находятся в привычной рутинной зоне восприятия. И только когда выйдешь из школы и проживёшь сколько-то там десятков лет, понимаешь, что были среди них человечищи, которые тебе что-то дали (или не было таких, что очень грустно), а ты даже не знаешь сейчас, живы ли они. Весь рассказ собирает в горсть это хрупкое ощущение единения, общего движения куда-то в будущее, которое теперь уже стало прошлым. Школа в доме, который когда-то был твоим; учитель, который в деревенской жизни не разбирался; лучший друг, который отказался фотографироваться, потому что один за всех и все за одного; зёрнышки лиц на фотографии, где всё равно всех узнаёшь, потому что они стали частичками тебя.

А я вот по школьным фотографиям могу вспомнить не все фамилии. И одноклассников уже не узнаю. Не знаю, что делать с этими взрослыми дядями и тётями, не понимаю, что у них общего с теми, кто когда-то списывал у меня математику. Лирическому герою Астафьева можно только позавидовать.

За мистическим на первый взгляд названием кроется вполне жизненный рассказ. Душевный и грустный. Ну а какой он ещё может быть, если речь идёт о жизни крестьян в начале 20 века?
Это сейчас у нас всевозможные гаджеты, и мало чем можно удивить даже маленького ребёнка. А тогда приезд в деревню фотографа было невероятным событием. Это был праздник, да что там, - это равнялось чуду.
Поэтому истинным горем для юного героя стала болезнь, из-за которой он не смог присутствовать, когда весь класс фотографировали, как оказалось, на долгую, хоть и пожелтевшую память. Ведь фотография прошла долгий путь, пережила и войну: и разруху, и стала летописью, историей в лицах, на которой его, я так понимаю, нашего автора, нет. Как нет и его друга, который мужественно отказался фотографироваться во имя дружбы.

Рассказ привлекает своей простотой и невероятно харизматичными персонажами. Чего стоит только бабушка. Типичная сельская бабушка, и полает, и тумака даст, если сердита. Но обязательно пожалеет, приласкает, приголубит своего горемычного внука. И речь её, журчащая, немного странная ещё долго будет вспоминаться.
А учитель здесь какой! Таких бы да побольше во все времена. Добрых, искренних, преданных своему делу, любящих детей по-настоящему.

От этой истории повеяло ностальгией. Захотелось пересмотреть старые альбомы.
А ещё вспомнила, что у меня тоже есть фотография, на которой меня нет. Но мне повезло больше. У меня ещё с десяток снимков, на которых я есть. Окунуться, что ли, в прошлое?

Решил пройти вдоль творчества Виктора Астафьева и потому взялся за перечитывание некоторых его произведений. Тем более, что с предыдущего прочтения времени прошло уже немало и многое успело подзабыться-подвыветриться.

Дальше...

Насколько можно понять из контекста, это зима 1941-42 гг (в одном из разговоров упоминается о том, что наши под Москвой дали немцам прикурить каким-то огнём — надо полагать, «катюша» имелась ввиду). Холодная и голодная первая военная зима. А сибирская зима и того паче редко бывает «тёплой». И молодой семнадцатилетний паренёк-ФЗОшник отправляется по зову своей тётки в родную деревню. Путь неблизкий для пешего паренька, часть дороги проходит едва ли не по бездорожью, а тут ещё запуржило-заметелило — не пропасть бы ненароком, а то ведь пальтишко на «рыбьем меху» да ботиночки не слишком пригодны для сибирской зимы.

И вот по ходу своего студёного пути паренёк вспоминает разные разности из своей пока что ещё немудрёной жизни, симпатии и ФЗОшное бытие. Эти мелкие детали пацанской полуказарменной жизни много о чём говорят читателю из наших поздних времён, а когда повествование переходит в другие, уже не путевые встречи и разговоры, в домашние семейные беды и хлопоты, то и вовсе начинаешь чувствовать себя сидящим за одним столом с нашим героем и его племяшками, слушающим нехитрый горестный рассказ тётки Августы, а потом идущим на вынужденную охоту со стареньким ружьишком и вымещающим всю злобу на обстоятельства на старом диком козле…

А где-то далеко-далеко гремит война, и люди убивают друг друга, и нашему пареньку вскорости предстоит отправиться туда, в эту гремящую кутерьму смертоубийства…

Повесть слушал в исполнении Дмитрия Назарова (да-да, того самого) — отличная начитка и великолепно дополненный разными мелодиями и шумами звукоряд, и возникает такое мощное ощущение русскости и своей причастности к этой русскости, что понимаешь, что только такой мастер русского слова как Виктор Астафьев и мог написать книги такой проникновенности и силы воздействия. И не понимаешь, как после чтения таких книг можно перестать быть русским — как это сделали некоторые… Но это уже совсем другая, непростая и болезненная тема...

Более сентиментального и трогательного, но и одновременно реалистичного и бережного погружения в страну под названием Детство я пожалуй что и не читал. Виктор Астафьев повествует нам о своём собственном детстве, проведённом на берегах Енисея в доме своей бабушки, и делает это столь мастерски и с такой любовью и к своей Родине, и к своей семье, что только диву даёшься, почему в мои школьные годы я ничего не слышал об этой книге от учительницы русского языка и литературы (хотя, вполне возможно, что толком и не слушал). Что там все эти переводные американско-английско-франко-германские романы точно на эту же тему! Нет, я вовсе не против их (я сам их читал и читаю и получаю от этого удовольствие), упаси бог, но всё-таки если ты русский и продолжаешь себя считать таковым, то, по моему разумению, дОлжно прочесть хотя бы один такой настоящий русский роман, настоящую русскую повесть, чтобы до конца, до глубинных своих недр ощутить себя русским, русичем, а не безродным и бездомным человеком Вселенной.
Читая эту пронзительно-нежную и трогательно-болезненную повесть Астафьева, я поймал себя на томительном чувстве щемящей нежности к своим родным местам: к станции-деревеньке с единственным в мире (если верить справочнику почтовой индексации) названием Облепиха на Восточно-Сибирской железной дороге, к речкам Льняная и Топорок, к увалам Саянских гор и обжигающей чистоте Байкала... "Только кто мне придумает новый Тайшет, кто другую найдёт Ангару" — с увлажнёнными и затуманенными глазами напеваю я слова с детства знакомой и памятной песни... Это — про мою Родину!
Повесть рекомендую для всех взрослых читателей.
Эта книга фронтовика Виктора Астафьева, эта его повесть прочитана в рамках личного Флэшмоба, посвящённого Дню Победы.
С Праздником! (8 мая 2012 г.)

Ещё один рассказ из цикла «Последний поклон». На этот раз мы находимся сначала в преддверии бабушкиных именин, на которые по традиции собирается вся многочисленная родная и двоюродно-троюродная семья, а затем уже вместе со всеми присутствующими находимся за праздничным столом.
Ну и конечно же самым главным в этом рассказе являются не описания блюд и напитков, а родственно-семейные отношения, круто замешенные на народных деревенских традициях и обычаях.
И по мере чтения перед читателем вереницей проходит вся семейная сага этого клана, широко распространившегося не только по родной деревне, но и выпустившего своих птенцов в близлежащие сёла и даже в город.
Мы видим характеры и судьбы, встречаемся с личностями и персонами, проникаемся бережливо-любовными отношениями людей друг к другу и заботливо-требовательными отношениями к родным и близким, даже к таким, которые славятся порой пристрастием к зелёному змию.
И за всем этим хлебосольством и почтительным приятием друг друга встаёт во весь свой могучий рост народность (прошу прощения за пафос).

Когда-то я читала Виктора Астафьева запоем. Видимо, его книги попали мне в руки в нужный момент, легли на душу и крепко зацепили. «Звездопад», «Пастух и пастушка», «Царь-рыба» – каждая оставляла свой след, зарубку на сердце. Оно и неудивительно – Астафьев пишет мощно, язык его – как полноводный Енисей, и в то же время он лирик, умеющий замечать трогательные детали, оттенки чувств. Человек у Астафьева всегда неоднозначен, противоречив, за ним интересно наблюдать, он вроде бы весь перед тобой, и в то же время скрыт, часто даже от самого себя. Вот это удивительное сочетание простоты и сложности (законы человеческого бытия просты, но следовать им сложно, родится человеком просто, а стать сложно) подкупает. А ещё больше подкупает так редко встречающаяся в литературе искренность.
«Последний поклон» во многом автобиографичен. Насколько вообще может быть биографичен художественный текст. Понятно, что степень обобщения здесь гораздо больше, чем в рядовой автобиографии. Речь идёт не об одном конкретно взятом человеке, а о целом мире. Можно сказать, что это Русский Мир, но это будет не совсем точно. Всё же Сибирь, с одной стороны, квинтэссенция России, со всеми её взбрыками и противоречиями, а с другой – нечто совершенно особое, яркое, самобытное. Наверное, правильнее так: масштаб у астафьева все время меняется – от конкретной человеческой судьбы к размышлениям о малой родине, о большой Родине и о человеческой природе вообще, о судьбе человечества. При этом никакого пафоса и морализаторства, просто очень много горечи хорошо пожившего и много видевшего человека. И чем ближе конец книги, тем горечи больше.

У Виктора Астафьева есть замечательное произведение — повесть «Последний поклон». Которая создавалась автором на протяжении трёх десятилетий его творческой жизни и изначально даже не задумывалась, как нечто единое. А просто писались короткие рассказы и зарисовки о детстве Витьки и о его семье. Самые простые и максимально бытовые зарисовки эти были затем собраны автором в три книги, которые в конце-концов и превратились в большой цикл.

Дальше...

Этот рассказ был написан Виктором Астафьевым в далёком 1966 году и входит в книгу первую. А сюжетной основой стало как раз большое и значимое в жизни деревенского мальчишки событие — ему сшили первые в его жизни брюки. Казалось бы — что за ерунда, подумаешь, событие. Однако талант Астафьева постепенно вводит читателя в эту совсем простую задачу, и сама подготовка и затем ожидание пацана, процесс изготовления долгожданных штанов, а там и всё происшедшее с мальчишкой в связи с появлением новых брюк превратились волей автора в мощную русскую литературу. При этом сила рассказа такова, что хотя в твоей жизни было всё не так, а совсем иначе, однако в общем и целом ты как бы проживаешь мгновения и эпизоды жизни собственной, возвращаясь в драгоценные мгновения уже своего босоногого сибирского деревенского детства.