Чтобы оказаться нигде, необходимо пересечь все известные вселенные: необходимо быть везде, чтобы оказаться нигде. Чтобы получить порядок, необходимо разрушить все формы порядка. Чтобы достичь безумия, необходимо достичь невероятных степеней здравоумия.

Если бы нужно было выразить это ощущение коротко, я сравнил бы себя с загнанным в ствол патроном.

В нем копошатся черви, в своё время глодавшие плоть Данте, Вергилия, Гомера, Боккаччо, Рабле, Гете...

Просто прижмемся друг к другу, живот к животу, прижмемся не питая надежд!

Когда я задумываюсь обо всех фанатиках, распятых на кресте, и даже не о фанатиках, а просто-напросто простофилях, обо всех, кто позволил принести себя в жертву во имя идей, углы моего рта растягиваются в улыбке.

Что до нас самих, то мы — то, что никогда не завершено, то, что никогда не обретает зримой формы; мы — сущее, но не исчерпывающее; являясь частями неведомой геометрической фигуры, мы несравненно больше нее самой. Что же касается фигуры, то конфигурация ее столь причудлива и сложна, что измыслить ее мог только такой математик, как Господь Бог.

Каждый мой близкий друг, уходящий сейчас, это бизон, исчезающий навсегда.

Есть в «Улиссе» отрывки, что могут быть прочитаны лишь в туалете, — если читатель хочет впитать весь аромат их содержания. Этим я не хочу смешать с грязью талант автора. Предназначение этих слов — просто подвинуть его чуточку ближе к славной компании, состоящей из Абеляра, Петрарки, Рабле, Вийона, Боккаччо — прекрасных, сильных, подлинных личностей, распознавших в дерьме — дерьмо и ангелов — в ангелах.

Я отливаю помногу и часто, что, говорят, является признаком огромной умственной деятельности.

На мосту Сен-Клу я останавливаюсь окончательно. Я не спешу — у меня есть целый день, чтобы его просрать. Я ставлю велосипед под дерево и иду отливать в сортир.

В юности мы были целостны, и ужас и боль мира пропитывали нас насквозь.

Мир - не что иное, как зеркало моего умирания; и гибнет он так же, как я, - не меньше, но и не больше. Кто усомниться, что тысячу лет назад я был несравненно более живым, чем сегодня; но разве не то же с миром: покрытый, погребальной пылью тысячелетия, он ныне мерцает бледной тенью тогдашнего. Когда доживешь что-то до конца, не находится места, ни смерти, ни сожалениям, ни мнимому возрождению;

Мы живем в уме, в идеях, осколках. Мы больше не упиваемся дикой внешней музыкой улиц -лишь вспоминаем. Как маньяк, вновь и вновь переживаем мы драму юности. Как паук, что собирает и собирает нить и изрыгает ее в соответствии с навязчивой логарифмической формулой.

"Я думал, что прекрасная книга - это плод того, что есть больного в сознании."

Действовать надо, как если бы прошлое было мертво, а будущее неосуществимо. Действовать надо, как если бы следующий шаг был последним, каковым он в сущности и является. Ведь каждый шаг вперед — последний: с ним сокрушается мир, и собственное я — здесь не исключение.

Ныне у меня нет потребностей. Я — человек без прошлого и без будущего. Я существую, — и этим все сказано. Меня ничуть не волнуют ваши симпатии и антипатии; меня нимало не заботит, соглашаетесь вы со мной или нет.

Не лови себя на ошибках, когда пишешь. Объяснять ошибки - дело биографов.

В душе каждого затаился уголок собственной окультуренной пустыни - островок собственного я, на который его выбросила буря; вопрос о счастье - относительном ли, абсолютном ли - окончательно снят с повестки дня. Отныне участь любого - бежать от самого себя в тщетной надежде обрести несуществующий необитаемый остров, пытаясь еще рас воплотить мечту Робинзона Крузо!

Когда доживаешь что-то до конца, не находится места ни смерти, ни сожалениям, ни мнимому возрождению; каждый прожитый миг раскрывает более широкие, более ослепительные горизонты, и укрыться от них некуда, разве что в саму жизнь.