Порой они стояли друг против друга и смотрели один другому в глаза, пока не выступали слезы. Это правда, ни тот ни другой не стыдился своих слез – вещи, о которой нынешний мир, похоже, совсем позабыл.

...он был весь из себя такой приятный, такой обходительный, добродушный, сладкоречивый, что будь он замечен в кровосмесительной связи, и то мир простил бы его.

Когда он не говорил о сырах, то рассказывал байки о Гейне и Шуберте или просил спичку, собираясь пустить ветры, и совал ее себе под сиденье, а мы чтоб объявляли, какого цвета вспышка.

...Том Моффет был истинным аристократом: он никогда не интересовался ценой и никогда не платил по счетам.

О балансе никогда нельзя сказать, что он есть. Это такое же надувательство, как остановка часов или призыв к перемирию. Вы подбиваете баланс, дабы придать себе гипотетического веса, придать смысл вашему существованию.

Каждое рождение чудесно – и вдохновенно.

Кладбища, кладбища… Богом клянусь, я отказываюсь от похорон на кладбище! Не будет надо мною стоять никакой полоумный с кадилом и постной физиономией! Не бывать этому!

За всем на свете стоит какое нибудь животное: это наше самое неотвязное наваждение. Видя, как человеческие существа извиваются, вянущими подсолнухами протискиваясь к солнцу, я говорю себе: «Извивайтесь, ублюдки, притворяйтесь сколько хотите, но в глубине своей вы – черепахи или морские свинки».

У сумасшедших невероятная страсть к логичности и порядку, как у французов.

...копировать работу сумасшедшего – это худший из плагиатов.

Я считаю, что душевнобольные имеют такое же право на собственное видение, что и мы.

В психушках пациенты рисуют что взбредет в их больные головы. Изображают стулья, стены, столы, кровати… производительность удивительная. Если б мы закатали рукава и взялись за дело с таким же энтузиазмом, как эти идиоты, мы бы горы свернули за свою жизнь!

Я заказываю сыр, виноград и пирожные. Изумляюсь, каков у меня аппетит! Но, так или иначе, не похоже, чтобы съеденное попало в мой желудок; такое ощущение, будто кто то другой съел все это за меня. Ладно, платить то, по крайней мере, придется мне! В этом сомневаться не приходится…

Моя записная книжка валяется возле меня. Я хватаю ее и листаю рассеянно. Пролистав, начинаю снова – на сей раз внимательнее. Записи организованы довольно загадочно, порой одна простая фраза отражает год титанических усилий. Некоторые строки я и сам уже не в состоянии расшифровать – о них позаботятся мои биографы.

...посещать стоит только те места, куда указатели не зовут.

Я хочу, чтобы в мир вернулась классическая чистота, при которой дерьмо называлось дерьмом, а ангел – ангелом.

Уверяю вас: взяв с собой в клозет настоящую книгу, вы не подвергнете ее ни малейшему риску. Ущерб могут понести одни дрянные книжонки: ведь только их страницами подтираешь зад.

Можно смело сказать: все лучшее, что мне довелось прочесть, я прочел, сидя на унитазе.

Готов хоть сейчас заявить под присягой – и не краснея, не заикаясь, не подавая никаких признаков смущения, стыда или запоздалой вины, – что всегда считал (да и ныне не склонен менять свое мнение): и тысяча Вергилиев не стоит одной большой перемены, проведенной в школьном клозете.