Хрустальный шар

В красном кабинете, утопающем в социалистических лозунгах, директор завода Психов мечтает о холодильнике. Желание, казалось бы, простое, но в мире, где комфорт — преступление, оно превращается в эпицентр идеологической борьбы. Гротескные герои, утопая в бесконечных спорах о прогрессе, идеологии и кактусах, молоко которых «пока чуть-чуть воняет», пытаются найти баланс между партийной линией и здравым смыслом. Но что, если этот баланс недостижим?

«Низкопоклонство» Станислава Лема — сатирическая пьеса, которая разыгрывается в декорациях советской реальности. Здесь лозунги звучат громче здравого смысла, а герои, словно карикатуры, теряются в догмах и противоречиях. Этот текст — едкая насмешка над обществом, где идеология становится выше человека, и где гротеск превращается в зеркало реальности.

Что делать, если хочешь холодильник в мире, где это — преступление? Ответ на этот вопрос превращается в метафору всей пьесы. Здесь низкопоклонство перед Западом становится главным преступлением против партийной линии. Простое бытовое желание перерастает в глобальную драму: идеологические штампы сталкиваются с человеческой природой. Лем жестко вскрывает болезненную двойственность системы: обличение «гнилого капитализма» идет рука об руку с восхищением его удобствами.

Язык пьесы — это причудливая смесь идеологических клише и бытовой бессмысленности. Реплики героев, обильно сдобренные канцеляризмами, звучат одновременно как пародия на официальные речи и как манифест нелепости. Каждое слово пьесы как будто выковано в кузне абсурда, где каждую фразу проверяют на соответствие лозунгам, а не здравому смыслу

Герои пьесы — не люди, а гиперболизированные архитипы, ожившие сатирические фигуры. Дементий Психов кажется пародией на тех, кто пытается совместить несовместимое. Его жена, Авдотья, с трагическим пафосом защищающая идеалы коммунизма, сама становится жертвой системы, превращаясь в фанатика, не способного на сомнение. Даже второстепенные персонажи, вроде Вазелинария Купова, лишь усиливают атмосферу абсурда своими утрированными речами и действиями.

Юмор пьесы колюч и беспощаден. Вспомнить хотя бы эпизод с кактусом, который дает молоко: «Средь белых акаций гроздьев душистых я вывел новый вид кактуса, скрещенный с коровой, у которого вместо шипов — соски». Это не просто шутка, а метафора извращенной логики системы, где наука и здравый смысл подчиняются идеологии. Или гибель кота в содовом котле, превращенная в комедийный фарс. Но за смехом скрывается горечь: каждый абсурдный эпизод вскрывает уродство системы, где человеческая жизнь и разум ничего не значат.

Пьеса — это крик против догматизма, замаскированный под сатиру. Каждый эпизод, каждая реплика разоблачают лицемерие и жестокость тоталитарной системы, где даже простое стремление к бытовым удобствам становится изменой. Конфликт Психова и партийного секретаря Изголовидзе, размахивающего наганом, символизирует давление, которое система оказывает на любого, кто осмеливается думать иначе. Это не просто комедия — это трагедия абсурда, где люди теряют свое «я» в попытках соответствовать идеологической норме.

Эта пьеса — не просто сатирическое произведение, а отражение трагедии целой эпохи. Она смехотворна и болезненна одновременно, заставляя задуматься о том, как легко человек становится жертвой системы, которая диктует, что ему хотеть и как думать. 7 из 10.

«Никто ничего не читает; если читает, ничего не понимает; если понимает, немедленно забывает»
Станислав Лем

«Публика не слушает; а если слушает, то не слышит; если же слышит, то не понимает»
Андре Моруа

«Ничто не существует; <...> если и существует, то оно не познаваемо <...>; если оно и познаваемо, то <...> непередаваемо»
Горгий, греческий софист, IV в. до н.э.

«1. Никто не читает ту книгу, которую написал автор, и никто не может прочесть дважды ту же самую книгу. 2. Если двое читают одну книгу, это не одна и та же книга»
Эдмунд Уилсон

В одном из интервью Лем говорит, что пытался читать «Радугу тяготения» Пинчона, но мало что понял и отложил роман. Ещё в одном разговоре Лем последовательно доказывает журналисту, что всё на свете фэнтези – страшная ерунда и слегка злится на журналиста, когда тот доказывает ему, что Сапковский выводит мировое фэнтези и польскую литературу на новый качественный уровень. Но коварству Лема нет предела. Из сборника его ранних вещей «Хрустальный шар» мы узнаём, что в сороковых Лем написал несколько рассказов о полётах «Фау-2» над Лондоном (ракета «Фау-2» является первым в истории объектом, совершившим суборбитальный космический полёт, достигнув при вертикальном запуске высоты в 188 км) – это пинчоновская тема, робкие подходы к которой Лем делал ещё за четверть века до «Радуги тяготения». И кто знает, что было бы, уступи в своё время Лем советам Станислава Береся и прочти Сапковского. Помимо преклонения (своеобразно-критического, конечно) перед фэнтези Урсулы Ле Гуин, Лем очень любил Эко и всем советовал «Имя розы», несмотря на тот факт, что «Имя розы» был бестселлером, по какой причине многие знакомые Лема брезговали пробовать его читать. Теперь закройте глаза и представьте себе фэнтези-роман, который мог бы написать Лем.

В рассказах про холокост Лем добивается страшноватого нереального кафкианского эффекта глобального недоразумения. Особенно ценен в этом плане «Операция "Рейнгард"» – единственный переведенный отрывок из так и не переведённого целиком (по запрету автора) романа «Среди мёртвых» – одного из двух томов навязанного ему социалистическим издательством продолжения «Больницы Преображения» (из третьего тома трилогии, «Возвращения», переведён отрывок «Дежурство доктора Тшинецкого» – физиологически подробный рассказ о буднях акушерского отделения). Не впадая в патетику и истерию, он описывает события Второй мировой, свидетелем которых являлся сам. Вкупе с его бесхитростными воспоминаниями из книги «Так говорил... Лем», всё это читается и воспринимается на каком-то запредельно высоком личностном уровне. Мало кто из писателей-реалистов мог трезво описать все эти события, тем ценнее видится лемовская невыносимо простая незамутненная манера: так было, потому что так было. Это вообще интересный вопрос: имеет ли право хоть кто-то кроме непосредственных участников описывать те события и проводить историческую реконструкцию. Потому что, допустим, австралиец Зусак и, особенно, француз Литтелл отстраняются, вводя в реальное повествование фантастические элементы, тем самым заочно снимая с себя вину в некомпетентности и ерундоплетении (что не мешает французу Бине зачем-то ещё раз отдельно упрекать «Благоволительниц» в ерундоплетении).

И вот тут, наконец, мы получаем от молодого перспективного автора Сташека Лема, потихоньку приходящего в форму лучшего фантаста Европы, «Атомный город», «Человека из Хиросимы» и «Хрустальный шар» – реалистичные лишь номинально, на деле же содержащие в себе хитрый пастиш американского шпионского детектива (с коммунистической мирной коннотацией, естественно) и подобия уэллсовско-верновского фантастического рассказа. Здесь Лем вводит фантастические элементы не для того, чтобы отстраниться и прикрыть своё фактологическое незнание чего-то, а именно как маленькое допущение, необходимое для увлекательности, но, в первую очередь, для возбуждения у себя самого и у читателя жажды знаний, стремления проверить, перелопатить тонны энциклопедий и научных трудов и убедиться. Чуткому сердцу истого лемолога наиболее близка повесть «Хрустальный шар» (1954), два великолепных эпизода из которой практически без изменений вошли в последний роман Лема «Фиаско» (1986). В этих эпизодах Лем, кажется, хочет показать читателю истинный смысл настоящей фантастики, что непутёвого читателя запутывает только больше. В первом речь идёт о парадоксальном перевёртыше одного из «законов» Артура Кларка о том, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии. Лем показывает, что неотличимы от магии бывают даже довольно примитивные творения рук человеческих. Задача же научной фантастики – с помощью здравого смысла и науки развенчать и объяснить эти явления «божественного толка» читателю. Ко второму эпизоду можно приплести ещё один «закон» Кларка: единственный способ обнаружения пределов возможного состоит в том, чтобы отважиться сделать шаг в невозможное. Здесь Лем, как бы в отместку смыслу первого эпизода, выводит мысль, что рано или поздно в ходе решения задач и развенчания мифов алчущий человеческий ум наткнётся на принципиально непознаваемое для него на данном этапе развития. Этот горький агностицизм как раз и пронизывает «Фиаско».

Отдельно хочется уделить внимание Лему-сатирику, но тут просто лучше привести целиком несколько его текстов из книги «Диктанты или… каким образом дядя Сташек в то время Михася – сейчас Михала – учил писать без ошибок» (1970). На русском языке они выходили в сборнике «Чёрное и белое». Ничего более душеспасительного я за последнее время не читал:

А ещё в молодости Лем писал стихи. Большая часть их не сохранилась, но в «Хрустальном шаре» собраны те немногие, что были опубликованы по разным журналам в сороковых.

Я тот, кто видит сосуд, воздвигающийся
Из ваших жестов и мыслей, а край сосуда
Бледней лепестков золота – мое одиночество.
Не могу рассказать всего, что должно быть рассказано,
Не могу писать так тонко, как по небу безлистое дерево,
Вижу лишь зеленые тропы унесенной ветром листвы,
Только касаюсь завитков рассыпанных раковин,
Слышу лишь шепот темных сердечек мака,
Но большего надо. Они этого хотят, мертвые.

Аудиокнига

То ли к 8 марта, то ли просто к началу весны, Олег Булдаков на своем канале BLACKWOOD выпустил новый сборник рассказов, посвященных любви и романтике. Причем любовь и романтика тут вовсе без сюсюканий и розовых соплей, все очень сдержано (по крайней мере в тех двух рассказах, что уже послушала). А авторы все такие, что просто невозможно пройти мимо!

Этот рассказ относится к раннему нефантастическому творчеству автора, и является прямым продолжением романа Станислав Лем - Больница Преображения , который я читала уже довольно-таки давно, но при этом помню неплохо. Честно говоря, приятно было встретить Стефана Тшинецкого снова, и узнать, что он жив, работает, и даже его личная жизнь налаживается. Окончание "Больницы преображения" было открытое и весьма волнительное.
В рассказе Стефан работает акушер-гинекологом и хирургом в родильном доме. Я либо пропустила мимо ушей, в каком городе происходит действие рассказа, либо там этого и не было. Ну да ладно. Это скорее всего послевоенная Польша.
Слегка оправившись от недавнего прошлого (Освенцев в нем тоже был), Стефан начинает пробуждаться, чувствует дуновения весны и обращает внимание на медицинскую сестру Барбару. Этот рассказ не совсем о любви, он именно о пробуждении после пережитых потрясений, о вкусе к жизни и о самой жизни, и о том, что сколько бы испытаний не пришлось вынести, место для счастья в ней все равно найдется.
Очень приятный рассказ. И надеюсь у главного героя с его возлюбленной все сложится хорошо, под конец рассказа он называет ее уже Басей. Да и сама Барбара любит Стефана.

Озвучка отличная. Читал Олек Булдаков.

Все, кто любит фантастику, наверное, читали Лема. Хотя бы из историй про пилота Пиркса или путешествий Йона Тихого, да хотя бы даже один Солярис.

Но Лем, рассказывающий совсем не о фантастических вещах, такой Лем, думаю, знаком не многим. Рассказы о войне, о потерях, о встречах с немцами, которые погубили родных и близких, о том страшном, которое не всегда заключается во внешних признаках войны или захвате твоей родины вражеской армией. О концлагере с его ужасами, куда попадает человек, случайно схваченный на улице немцами.

Да и о послевоенном времени, когда требуется восстановить разрушенное, в том числе и производство, и технику, такую, как электростанции, и какими усилиями это дается, когда такое ощущение, что ты не среди своего народа, а среди воров, быдла и даже врагов в прямом смысле.

Особо стоят рассказы, связанные атомной тематикой. И вот здесь возникают уже морально-этические проблемы, которые одним росчерком пера не разрешить, мне даже они кажутся неразрешаемыми в принципе. Так и повисают в воздухе с вопросом: а какое твое мнение, как правильно?

Морально-этическими вопросами на самом деле пронизан практически весь сборник, касается ли это будней доктора, чьей специальностью является родовспоможение или, наоборот, когда дело касается уничтожения, например, бактериологических средств ведения войны. Как раз о чем сама центральная повесть "Хрустальный шар", причем, сам сюжет фееричен, впрочем, как и финал, хотя и несколько по иному. И даже в стихах, которые составителями обозваны юношескими, далеко не только лирика, в них чувствуется озабоченность тогда еще молодого автора и только что окончившимися событиями, и тем, что может случиться в будущем. В его будущем, а нашем уже давно настоящем.

Станислав Лем «Хрустальный шар»

Эта книга - сборник ранней прозы Станислава Лема. Около тридцати повестей и рассказов, а также его юношеские стихи, созданные в сороковых годах и начале пятидесятых годов прошлого века, включённые, в сей весьма объёмный сборник, будут интересны тем, кто хочет посмотреть, как начинался знаменитый польский фантаст Лем. А начинался он как обычный нормальный прозаик в жанре реализма. Причём, как и полагается советскому польскому писателю, он писал хорошую и добротную прозу в жанре соцреализма. В этом ключе написано почти всё из данного сборника, его первая трилогия о молодом польском враче еврейского происхождения «Неутраченное время» ( два романа из которой Лем запретил впоследствии переиздавать и переводить на другие языки), а также автобиографический роман «Высокий Замок». В данном сборнике есть немного и фантастики, но это в основном фантастика ближнего прицела.

Станислав Лем у нас еврей польского происхождения, поэтому больше всего мне в сборнике понравились именно рассказы про репрессии нацистов против евреев в годы нацисткой оккупации Польши. А это рассказы «Укромное место», «Операция «Рейнгард», «Гауптштурмфюрер Кестниц», «Новый».

Ну, давайте я расскажу про рассказик маленький «Гауптштурмфюрер Кестниц». Главный герой Кестниц был главным комендантом одного из немецких концлагерей, именно где в основном содержались евреи и поляки. Это был садист из очень редкой породы тех, кто любил именно психически пытать и издеваться над заключенными. Тех, кого он не смог сломать психологически, он убивал физически, однако считал гибель - физическую гибель своих «подопечных», своим поражением. Ибо по его мнению погибшие не получали в полной мере всех страданий, которых он для них приготовил. А вот те узники концрика, которых ему удавалось сломать психологически, продолжали мучиться и страдать всю оставшуюся жизнь. И особенно после освобождения, ибо то, что делал с ними этот маньяк, с годами ощущалось только сильнее и острее. И вот, как мне кажется в последующей истории, да и в предыдущей истории человечества отдельные деятели и вожди стремились повторить «подвиги» Кестница уже в масштабах отдельных стран и народов.

Ещё одна большая группа повестей и рассказов - это также обычные военные фронтовые рассказы, в том числе группа произведений, посвящённых испытаниям оружия массового уничтожения, например повесть «Атомный город» и рассказ «Человек из Хиросимы».

Станислав Лем - «Человек и Хиросимы».

Рассказ, написанный Лемом в 1947-м году, повествует о событиях бомбардировки Хиросимы в августе 1945-го. Вот, так говорили о Трумэне его современники, ещё когда не было закончена вторая мировая война. А теперь замените слово Трумэна на слово Трамп и перечитайте эту цитату ещё раз…а теперь вспомните, что говорят о Трампе сегодня в 2025 году.

Мы имеем представление о публичных личностях - наших современников обычно со слов наших СМИ. А вот об исторических личностях мы имеем суждения со слов и книг наших историков. Кардинально отличается ракурс, под которым нам показываются те и другие. Однако суть подачи обычно остаётся одной и той же - и в основном это наглая ложь.

Ну и отдельную группу составляют просто романтические или философские рассказики на вечные темы, типа рассказов «Чужой» или «Сада тьмы». В «чужом» мальчишка - школьник изобретает в годы войны всего лишь небольшой вечный двигатель. Однако ребёнку никто не верит, и не хочет его слушать, кроме единственного преподавателя, скромного гения. Однако и его дни, увы, уже сочтены. А в «Саде тьмы» одинокий больной учёный, дабы скрасить своё одиночество просто придумывает некую прекрасную сказку. Для самого себя.