Жажда жизни. Муки и радости

Жаль только, что в правдивости «Жажды жизни» нельзя быть полностью уверенным. Стоун опускал или переиначивал многие факты из жизни реального Ван Гога ради цельности художественного образа того «Ван Гога», которого выдумал и полюбил сам.
Я могу его понять. Как говорил Барнс, всем нам знаком этот порыв: желание защитить любимого автора. В случае со Стоуном точнее было бы: желание показать, насколько одухотворён Ван Гог, насколько выше он пошлости закостеневших, ограниченных обывателей. Насколько он гений. Но я всё равно я мучаюсь сомнениями, не привело ли это желание Стоуна к тому, что Винсент Ван Гог превратился у него в одержимого безумца уже на первых страницах романа?

Впрочем, Стоуну как художнику слова, мне кажется, удалось ухватить самую суть своего героя. Тысячей деталей быта словно крошечными мазками он обрисовал мучительный путь и судьбу Ван Гога, а диалогами — вдохнул жизнь в него самого, показав мыслящего и страдающего человека, страстного и одержимого творца. И в той мере, в какой Стоун придерживался правдивости, а не фактов, в такой мере этот роман и прекрасен.

Незадолго до «Жажды жизни» я дочитала «Бремя страстей человеческих», но сейчас не могу с уверенностью сказать, где заканчивается одна книга и начинается другая. Мне повезло прочитать обе книги именно в таком порядке, поэтому когда я знакомилась с людьми, окружавшими Ван Гога, — узколобыми, ограниченными обывателями или наоборот слепыми идеалистами, — благодаря размышлениям Моэма и его персонажа Филипа Кэри, я уже точно понимала, в чем именно эти люди ошибаются, и почему они мне столь ненавистны. В обеих книгах жизнь и искусство неразрывно связаны, жизнь во всём своём безобразии и уродстве становится объектом искусства — и люди не могут этого принять. Отрицают, осуждают, презирают и никак не могут уяснить, почему же всё правдивое — прекрасно. Ван Гог и Кэри сильнее всего похожи тем, что понимали, почему. Для этого обоим пришлось пройти через ужасные муки.
Был ещё один интересный эпизод с другой книгой. В какой-то момент Ван Гог хотел попробовать себя в роли проповедника, ради чего и отправился в бельгийский шахтёрский городок. Эта часть биографии в изложении Стоуна постоянно напоминала мне «Жерминаль» Золя, но я всё же не подозревала о связи между ними, пока Стоун не заставил Золя на страницах своей книги признать, что частично его роман основывался и на тех историях, которые тот услышал про Ван Гога, пока собирал в шахтёрских посёлках материалы для книги. Не знаю, сколько правды в этом признании, но знаю наверняка, что сам Стоун точно пользовался «Жерминалем» для описания вангоговской жизни среди углекопов. И это забавно, потому что лишь от Стоуна я узнала, как близки были импрессионисты с Эмилем Золя. Парадоксально, но я терпеть не могу Золя в той же степени, в которой обожаю импрессионистов.

Однако вернёмся к Стоуну и его «правдивости». Интерпретировать чью-то жизнь можно по-разному. Если забыть на секундочку о том, что прожитую кем-то жизнь глупо интерпретировать, оценивать, втискивать в рамки — всё равно не получится сделать это объективно и достоверно, — окажется, что у интерпретации как таковой есть множество целей и достоинств. Она может создавать нужное автору впечатление — часто выгодное и ложное, — или, как я уже говорила о Стоуне, коверкая реальность, создавать максимально правдивый образ. Интерпретация, которую сделал Стоун, мне не по душе. Он мог сделать из Ван Гога кого угодно.
Например, блаженного мученика. Эта книга была написана в то время, когда Бог уже шестьдесят лет как умер. А Ван Гог жил в то самое время, как мысль об этом зарождалась. Ужасное было время, и Винсент очень остро чувствовал то, что Ницше потом выразил в двух словах. При этом на саму жизнь Ван Гога можно смотреть именно как на житие святого. Он был добр, и неизменностью своей доброты к несчастным и бедным постоянно совершал духовный подвиг.

Но Стоун предпочёл расставить акценты иначе. Возможно, потому что в его время мученики уже не впечатляли, а Библия читалась сугубо по привычке. У Стоуна Ван Гог — борец, бешеное сопротивление которого в конце концов сломили. Такой вот понимающий обездоленных, близко к сердцу принимающий их беды, живущий их жизнью, полной лишений, отрицающий мещанское потребительское искусство, которое создают лишь затем, чтобы продать, чтобы умаслить покупателя, не знакомого со страданиями. Ван Гогу хотелось отринуть фальшь, он считал себя не в праве рисовать что-то кроме голой, неприкрытой правды, — и в итоге рассорился со всеми, кто этого не понимал и пытался перекроить художника на свой лад. А потом сбежал от тех, кто как раз понимал, но сам погряз в суете. Вероятно, всё было так или почти так, но слишком уж явно социалистическим, коммунистическим героем Стоун сделал художника, в то время как он, на мой взгляд, просто страстно хотел выразить в искусстве жизнь без прикрас. Может, Стоун делал это неосознанно, впрочем, трудно в это поверить после замечания, сделанного Винсенту одним из персонажей. Винсент всегда придерживался определённого образа мыслей:

– Ты что, Ван Гог, снова умираешь в себе?

Иной раз, рождается человек и не важно в какой семье, и не важно с какими способностями, а такой - точно удача и успех его поцеловали с самого детства. И всегда где-то рядом, прокладывают путь к безмерному счастью.

А случается, родился человек для одних провалов и неудач, для страданий и боли. И вроде семья у него благополучная, и все располагает к успешной и счастливой жизни. Но мрачная туча с надписью «страдай!» так и висит всю жизнь над головой…так и манит сводя с ума.
А бонусом, как у нас принято в обществе на все времена – падающего да подтолкни – нечего надеяться на сострадание и терпимость. Даже сейчас, имея в обиходе модное и приятное на вкус слово – толерантность, общество не очень то торопится её практиковать.
Вот так и Ван Гог, предпосылки к успешной и счастливой жизни огромны, а итог, как всем известно, весьма печален.
Биографический труд Стоуна не банальное описание жизни общепризнанного гения с датами родился/женился/умер.
Да может и не биография вовсе. Скорей тернистый творческий путь.
Описание характера, образца настырность, местами переходящей в упрямство, трудолюбия, целеустремленности. Это всё до такой степени гипертрофированно, что даже у меня иногда было желание его стукнуть.
Это путь с поиском счастья… такого, которое он сам определил для себя, какого требовала его тонкая, ранимая, воспаленная душа художника.
Он, вопреки всему, мечтал о признании, что бы люди через его картины узнали, какая она – настоящая жизнь, увидели ее глазами Ван Гога.
Даже если сделать вывод, что он был отнюдь не талантливым от рождения художником, нельзя не признать, что живопись была его смыслом,страстью, религией, его жизнью.
Он не просто любил писать, он был одержим этим.
Ван Гог, с упрямством ослика, всю сознательную жизнь опускался все ниже и ниже. И хотя рядом был человек с какой-то космической привязанностью и любовью, даже его попытки вытащить Винсента из ямы изначально были обречены.
Тео Ван Гог – вот человек, восхитивший меня, человек, которому хочется аплодировать стоя. И если судьба дарует кому-то такого человека, берегите его.

Если сказать о книге в целом - это конечно не развлекательно и не быстрочитаемо.
Это совсем не весело, совсем не слезовыжимательно.
Просто жизнь как она есть… без прикрас и утрирования.
Потому местами скучно, местами грустно.
Но, как известно - из песни слов не выкинешь.

А такая плеяда фигурирующих в романе личностей - Анри Руссо, Поль Гоген, Эмиль Золя, Поль Сезанн, Антон Мауве – это же просто сундук с сокровищами…это ооочень интересно.

Читайте… и узнаете, какой он - Винсент Ван Гог.
Каким остался с нами на века…пока знаем… пока помним и восхищаемся его творениями.
Полотнами, на которые он перенес весь свой разум, все свои чувства.
Ведь каждую картину он пропустил через себя, он их прожил и выстрадал.

И, знаете, нет художника, который был бы нормален: тот, кто нормален, не может быть художником. Нормальные люди произведений искусства не создают. Они едят, спят, исполняют обычную, повседневную работу и умирают. У вас гипертрофированная чувствительность к жизни и природе; вот почему вы способны быть их толкователем для остальных людей. Но если вы не будете беречь себя, эта гипертрофия чувствительности вас погубит.

наглядно...

Когда он вошел в комнату, она лишь бегло скользнула по нему взглядом, отметив копну ярко– рыжих волос и крупное, грубоватое лицо. Теперь она разглядела полные губы, глубоко посаженные горящие глаза, высокий ван—гоговский лоб и могучий подбородок, направленный прямо на нее.

Он назвал свой рисунок «Скорбь». Это была женщина, из которой выжаты все соки жизни. Внизу он написал строчку из Мишле.
"Comment se fait-il qu'il y ait sur la terre une femme
seule desesperee?" ["Как это могло случиться, что на свете живет такая
одинокая, отчаявшаяся женщина?" (фр.)]

На душе у него был полнейший покой и умиротворение. Двенадцать дней лихорадочных волнений остались позади. Он посмотрел на свою работу. Она попахивала ветчиной, дымком и картофельным паром. Он улыбнулся. Он создал свой «Анжелюс». Он уловил то непреходящее, что живет в преходящем. Брабантский крестьянин никогда не умрет.

Клянусь тебе, когда я показал ему панно с подсолнухами, которые ты написал в Арле для Гогена, у него слезы навернулись на глаза. Он посмотрел на меня и сказал: «Господин Ван Гог, ваш брат – великий художник. За всю историю живописи еще никто не находил такого желтого цвета, как на этих подсолнухах. Один эти полотна сделают имя вашего брата бессмертным».
Винсент почесал в затылке и смущенно улыбнулся.

Ирвинг Стоун написал книжку про Ван Гога, которая покорила пользователей лайвлиба, и только на девятой странице рецензий я нашла оценку в три звезды, да и то рецензия была положительной. И это вызывает во мне океаны недоумения. Неужели одного имени великого художника достаточно для хвалебных песен? В процессе прослушивания аудиокниги, на втором часу мой разум вознегодовал: это что еще за Мартин Иден ? Гениальный художник не может быть настолько плоским: правдоруб и праведник, восстающий против системы – это, конечно, очень хорошо, и я ничего не имею против героя Джека Лондона, но Ван Гог не мог быть настолько плоским. Он живой, он сложный…он псих, в конце всех концов! Выбора мне не оставалось: нужно было познакомиться с реальным Винсентом, и я открыла его Письма к брату Тео . И тут-то зарытые собаки повыскакивали то тут, то там, из каждой кочки.
Стоун в авторском послесловии утверждает, что он написал достоверную биографию, добавив от себя только два эпизода. Но нет, слово достоверность тут явно лишнее. Ирвинг, безусловно, очень проникся жизнью, судьбой и творчеством художника, и решил написать его таким, каким его увидел (или захотел увидеть), цели своей ради пренебрегая фактами, искажая их и вообще выкидывая части биографии, дабы его образ «идеального Ван Гога», которого он в середине книги сменил на «сумасшедшего Ван Гога» был безукоризнен. Но, милый Ирвинг, речь идет не о идоле, не о кумире, не о «втором Христе», как вы не погнушались сбогохульствовать, а о живой огромной личности.
Начнем с того, что Стоун делает из своего героя эдакого мальчика-самоучку. Для этого он полностью выкидывает из своей книги значительные факты:
1) Ван Гог не был неучем, он обучался рисунку в детстве
2) Ван Гог начал рисовать не после отстранения от проповедничества, он еще в ранних письмах из Боринажа присылает брату зарисовки местности, а все его описания цветов, образов и мест выполнены исключительно в сравнении с полотнами известных художников
3) трогательной сцены возвращения братом лихорадящего, изможденного Винсента в лоно семьи не было вообще, после Боринажа он поехал в Амстердам учиться рисовать, и лишь после поехал к родителям
4) Ван Гог учился рисованию в университете
Небольшое отступление от фактов – и вот он готов самородок. Штрих в образе кумира.
Количество таких «небольших» отступлений просто зашкаливает: искажены его отношения с отцом, с семьей Кэй (к слову, после эпизода со свечей, старенькие родители Кэй провожают Винсента до самой дешевой гостиницы, а не вышвыривают вон, да и эпизод это был продолжительным), с Син, с Марго (а у нее был брат, ляляля), с Гогеном, и все ради какого-то сомнительного обожествления своего персонажа. Автор как будто боится наделить его простыми человеческими чувствами. Подгоняет всех персонажей под жестокий мир, ополчившийся против бедолаги Винсента и сведший в результате бедолагу с ума.
Где-то с середины Ирвинг Стоун решает перейти ко второй части: сумасшедший художник. После чего наш Винсент становится просто-таки одержимым. Одержимым приездом Гогена (а ждал он, кстати, еще и Бернара), одержимым спорами с Гогеном, угнетаемым страшной психушкой и супом с тараканами (да не было там никаких тараканов, он только сравнивает пищу с едой из кафе, в котором бегают тараканы), но, конечно, апофеозом является якобы единственная, полностью сочиненная автором сцена с Майей. Это уже было настолько пошло, что даже не смешно. Мне уж показалось, что я оттенки серого читаю:

Но нет, порнография еще не конец. Абсурдность сцены явления галлюциногенной женщины на этом не завершена:

Но воу-воу, паринь, палехче, что же мы видим у самого Ван Гога:

Стоун не парится. Он делает со своим героем все, что ему хочется, и это, в общем-то его право, но с одной гигантсткой оговоркой: в таком случае не нужно давать героям реальные имена. Сомерсет Моэм берет за основу жизнь Гогена и вершит гениальный роман Луна и грош . Ирвинг Стоун же берет восхитительные, многогранные, пропитанные удивительной, чудесной братской любовью письма Винсента и делает какую-то пошлятину. Но огромной плюс для меня этой книги – это, конечно, то, что эти письма я прочитала. И Ван Гог прекрасен, бесспорно. Просто книга – нет. А кто тут идиот из первой цитаты – судить вам.

Не так давно я бросил юрфак. С шумом, со скандалом, едва переборов все свое семейство, считавшее, что я делаю страшную глупость, ничего не добьюсь без их помощи и искалечу себе всю жизнь. Может, так оно и есть, и я поступил глупо, отказавшись от престижной специальности в пользу кота в мешке, даром что от юриспруденции меня уже воротит, но жалеть о том точно не стану. Я не хочу всю жизнь заниматься тем, что мне неинтересно, когда ощущаю свое призвание и силы идти к нему.

Для меня история жизни Винсента Ван Гога оказалась внезапно знакомой, понятной и актуальной, а сам он - неожиданно близким. При всей моей пылкой любви к живописи я никогда не был поклонником импрессионизма, но теперь, кажется, взгляну на картины Ван Гога совсем новым, посвежевшим взглядом - с пониманием, чего стоил художнику каждый мазок кисти, какие события и чувства стояли за его работами, видя его самого за картинами. Ну и просто как на то, чего добился человек, по одному пути с которым я иду, пусть к разным целям - чтобы не было искушения опускать руки.

Честно - прежде никогда не задумывался даже о том, что, чтобы понять по-настоящему творчество человека, стоит узнать его жизнь. Был дурак, каюсь.

Моя проблема при чтении биографических романов в том, что даже зная, что герой в конце умрёт, я в это не верю. И несмотря на то, что о Ван Гоге я знала не только, что он умер, но и как это произошло, в конце я все равно была расстроена. Со смертью у меня итак сложно.  А примириться со смертью Винсента оказалось  ещё сложнее.

За свою жизнь я по крупицам собирала информацию о Ван Гоге. В школе это был перечень его знаменитых картин. Чуть позже история с отрезанным ухом. И вишенкой на торте - серия "Доктора Кто" ( ужасно грустная серия, к слову) . Хотя вишенкой скорее стал этот роман.

Я долго не могла начать чтение.  Не знаю почему. Аннотация кричала, что это лучшая биография художника. Об авторе тоже много хороших отзывов. Но все как-то в стороне, не под настроение. Помогло участие в игре LL.

Всё, что я знала о Винсенте, начиналось с Арле. Я не знала, что он проповедовал, что хотел служить церкви. Не знала о его жизни рядом с угольными шахтами. Когда сюжет Стоуна дошёл до шахтёров, я сразу же вспомнила Золя. Тот же удушливый пейзаж, та же боль, те же приступы клаустрофобии. Когда Винсент заговорил про "Жерминаль", я была приятно удивлена. Я будто встретилась со старым другом. Чувство усилилось, когда автор описал встречу художника с Эмилем Золя. Хотя, других упоминаний, кроме как в этом романе, о встрече не было - приятно было узнать, что они жили в одно время. Я никогда не думала, что они современники. Хотя и знала, что Золя дружил с Сезанном. А Сезанна и Ван Гога мы изучали на одном уроке.

Все эти сцены из жизни Винсента приближали меня к нему. Становилось очень сложно не сопереживать. Хотелось обнять. Хотелось утешить. Хотелось сказать, что несправедливо, что слава ему посмертно. Так несправедливо, что при жизни он остался непризнанным. Столько жажды жить и такой финал. Обидно.

Лучшее - не лучшее, а за всё в жизни надо платить. За гениальность, видимо, тоже.
Потрясающая книга о величайшем художнике. Ван Гог может нравиться или не нравиться, но то, что он гениален, по-моему, нет никаких сомнений! Не скажу, что я большой знаток живописи и, в частности творчества Ван Гога, но с биографией была знакома и картины видела. И тем не менее, книгу просто проглотила. Это тоже талант — писать просто, легко, интересно. А если это еще и биография, а не детектив, приключение или фантастика, где увлекательность уже заложена требованием жанра, то — снимаю шляпу!
Неординарный, сложный, безумный человек этот Ван Гог. Как же трудно —да нет! — просто невозможно было понять его современникам. Да и сейчас, наверное, мало бы кто обрадовался, если бы по близости от его дома шастал странный, оборванный человек с мольбертом. Фу-Ру (Рыжий дурак) — так его прозвали в Арле. Куда бы он не приезжал, везде сталкивался с неприятием окружающих. Людям свойственно не любить тех, кого они не понимают. Эх, знали бы они, что жили рядом с гением и все эти рисунки и картины, над которыми потешались от мала до велика, будут просто бесценны!
А ещё я бы каждому пожелала такого брата, как Тео. Не было бы его — не было бы и гения Ван Гога!

Когда-то наш преподаватель психологии пытался убедить нас в том, что гениальность - тоже отклонение. И все равно ему это не совсем удалось. Оказывается, можно было поступить гораздо проще - посоветовать нам прочитать эту книгу.
Конечно, у меня изначально было ощущение, что Ван Гог окажется мутным типом. Но я даже представить себе не могла, что настолько. По факту оказалось, что этот человек десять (!) лет жил за счет своего брата, а потом сошел сума, отрезал себе ухо (я ждала и одновременно опасалась этого момента в книге), а потом застрелился. Возможно, это покажется странным и даже жестоким, но мне кажется, только его последний поступок - самоубийство - можно оценить как поступок мужчины. Все остальное время он висит, извините, как сопли на заборе, мечется между одной "гениальной" идеей и другой, чтобы в итоге все бросить. При этом очень своеобразно он оценивает тех, кто рядом. Ему отчаянно хочется быть нужным, любимым, иметь семью и детей, но ничего, кроме живописи он в качестве дела всей жизни не видит.
В общем, герой меня разочаровал. Но! Написана книга замечательно. В ней я встретилась с давними знакомыми - художниками-импрессионистами, а также горячо любимым мною Эмилем Золя, узнала историю создания самых знаменитых полотен Винсента Ван Гога, и теперь я действительно согласна, что эта книга - №1 в категории "Биографии и мемуары".