Цемент. Повесть о детстве

Не самая известная книга родом из СССР 1920х-1930х годов. Ранее слышал положительный отзыв об этой книге от левых говорящих голов с замедленного ютуба с одновременной критикой романа "Как закалялась сталь". По сюжету главный герой Глеб Иванович Чумалов возвращается с Гражданской войны в родные места, где до этих событий он работал слесарем на заводе. Дома его должны ждать жена Дарья, дочь Нюра, но всё изменилось: жена работает в парткомитете, дочь живёт в детдоме и встрече они не особо рады. Поменялся, Глеб, поменялись люди. И завод стоит без дела, используясь для производства зажигалок и в качестве скотного двора. Чем-то напоминает и наше время, где из заводов делают ТЦшки или строят на их месте жилые комплексы, но у нас более гламурная версия. Глеб Чумалов не таков: революция и потрясения прошли не просто так — и он ставит задачу восстановить завод в прямом назначении.

И в принципе в этой части история вполне напоминает истории про успех, которые любят форсить разные всякие олигархи и олигархессы, типа Билла Гейтса, Бакальчук-Ким и прочих  с одним большим НО, здесь важна не столько идея, а больше бытие и люди. Главный герой составляет "бизнес-план" что и где взять из ресурсов, как задействовать людей, подтягивает и старого реакционера Клейста. У главного героя нет богатого папика, спонсора  чтобы снять гараж или закупить барахло в квартирку, а есть убитый в гражданскую войну завод, не до конца мотивированные люди, вредные чиновники. Нужно серьёзно работать, а не заниматься визуализацией образа перед сном и постоянными тренингами. При этом до производственного романа, как мне кажется книга недотягивает. Общие очертания планов есть но нет глубокого погружения. Попутно автор посвящает в развитие здорового феминизма, личной жизни героев, в том числе и второстепенных. Все это представлено в небольшом объёме, что я дочитал и задался вопросом "А что так быстро?". Малый объём создал вопросы по отдельным героям с их быстрым перевоспитанием, хотелось большего отрицания-торга-гнева-принятия от Клейста.

Язык книги достаточно лёгкий. Изложение везде ведётся от третьего лица и в соответствующих главах, если повествование в какой-то главе строится вокруг героя, чувствуется миросозерцание персонажа. Вокруг Глеба Чумалова описываются трубы, детали труб; вокруг инженера Клейста учитываются углы, наклонения, радиусы; вокруг Дарьи созерцание строится на траве, солнце, лепестках и так далее. Повествование не было монотонным. Грубости в том числе матные и околоматные были, но в общем объёме ничтожные. Ленина на каждой странице не было, но и там, где присутствовал смотрелся на своём месте. Всё-таки на тот момент один из ключевых деятелей.

По итогу считаю сию книгу неплохой историей с важным посылом, как для социализма, так и для капитализма, а то и феодализма: "Работать, работать, работать!"

На фабрике, в шуме стозвонном Машин, и колес, и ремней, Заполни, с лицом непреклонным, Свой день, в череду миллионном Рабочих, преемственных дней!

В. Брюсов, "Работа", 1917

Наша страна, обычно находящаяся несколько в стороне от центра мировых событий, время от времени взрывается и удивляет весь мир. При этом культура наша странно зависит и страдает от этих взрывов – каждый из них посылает волны влияния в окружающие пространства, что твои круги на воде, но в самом эпицентре то, что эти самые круги посылало, обычно забывается, затирается, проваливается куда-то в культурный слой. Иногда забывается так сильно, что какие-то вещи создаются будто бы заново, без оглядки на то, что уже существовало. Культура бесконечно обновляемого палимпсеста.

Вот и «Цемент» куда-то провалился, а может это я такой необразованный (но вряд ли кто-то будет всерьез утверждать, что это произведение прочно вошло в канон отечественной литературы). Узнал я о нем из книги зарубежного исследователя о культурной политике 20-30-х - для него, исследователя, это произведение было важным и знаковым, но не как произведение художественное, а как артефакт, книга, задним числом объявленная предтечей соцреализма.

Да, это артефакт, да, это что-то неживое, окаменелое. Но неужели вас не трогают римские мозаики? Мамонтята из вечной мерзлоты? Что-то целое, незатертое, не туристическая достопримечательность, отшлифованная миллионами рук и глаз до состояния невероятности? Если да, то это книга для вас.

Автор несколько раз брал в руки топор и рубил язык, как минимум в 1938 и 1940, упрощая и подгоняя под современный ему политический момент. Думаю, что рубил он не только язык, но и акценты менял, было бы интересно найти текст в издании 20-х, а не из переиздания 70-х. Но и стесанном виде язык выбивается из-под натянутой маски, рвет покровы, оглушает советскими ревущими двадцатыми, без джаза, но с ритмом, ритмом нового мира.

Книга удивила меня с самого начала. Фабула проста, понятна и чудовищное количество раз опробована – герой возвращается и все налаживает, все, что расселось, развалилось в его отсутствие. Что твой Одиссей, ей-богу, даже за целомудрие жены Глеб тоже опасается, да все женихов ищет. Поэтому, ясное дело, не фабулой тут можно восхищаться, и даже не языком, мало ли сочных, колоритных книг? Но есть тут верно схваченное настроение, жизнь людей в необычных обстоятельствах, которой, вопреки синтаксису и политзадаче, веришь.

Вот Глеб идет к заводу после трех лет в Красной Армии, в буденовке и в ожидании. Вот он идет к заводу, а само описание местности – море и горы, юг и цемент – не может не вызвать у меня узнавания. Это же Новороссийск, он, это тот пыльный завод, который я столько раз видел ребенком из автобуса, в толчее и дикой жаре на маршруте Новороссийск – Геленджик, еще не отойдя от двух суток в поезде. Как странно тесен мир.

Вот он идет его оживлять, заставлять людей работать, хозяйничать, гонять. А пока вокруг козы да куры, да равнодушие. Завод мертв, машины стоят, цеха разграблены, люди кричат, заседают, рядятся, склочничают.

Жена – в женотделе, ребенок – в детсаду, все другое, все изменилось, схлопнулось, уменьшилось. А он пришел, подумал, раскачался да и запустил. Нет, конечно, он в процессе простил смертельного врага, сцепился с толпой карьеристов и равнодушных, не понял жену, не справился с собой. Но могло ли это его остановить?

В книге много крови, смерти, хотя война вроде бы закончилась. Уплотнения, реквизиции (сама сцена резко напомнила раскулачивание из «Поднятой целины»), мятежи, недобитки. Повешения, болезни, самоубийства. Несправедливая партийная чистка (автора, насколько можно судить, также из партии вычистили в начале 20-х), примат общественного над частным даже если речь идет о собственном ребенке, неврозы от введения НЭПа. И открытая, лютая взаимная ненависть партийного функционера и одухотворенного Глеба. И обо всем об этом автор говорит открыто, слово «лакировка» еще не вошло в наш быт, противоречия не скрываются, подчеркиваются и выставляются – это было явно утеряно в последователях, если уж считать Гладкова предтечей.

И чудо общего труда (вы не поверите, тут тоже дрова, только не из Боярки в Киев, как у Корчагина, а с гор в бухту, посредством бремсберга), общей радости от пуска завода. Радости со слезами для главного героя, ведь, кроме этого, у него ничего и не осталось – друзей он себе не заработал подвижничеством.

Мир наших двадцатых, от пустоты к ресторанам с оркестром за пару месяцев, от экосо и РЕКАПЕ до концессий и турецких фелюг, от голода к возвращенцам (в романе пускают к нам пароход казаков и солдат). Одно слово "шрапнель" для перловки чего стоит. Горячий, полыхающий роман, магма да и только.

Был в моей долгой читательской жизни период, когда я целеустремлённо и заподряд читал литературу раннего советского периода. Фурманов и Фадеев, Довженко и Всеволод Иванов, Серафимович и Островский — их книги и покупались в домашнюю библиотеку, и, конечно же, читались. Казалось бы, что и роман Гладкова тоже должен был попасть сюда же, в этот список и в эту коллекцию (ныне уже утраченную — в своё время передал книги в библиотеку и где они теперь — вопрос открытый). Однако так получилось, что до сего времени ни эта книга, ни сам писатель Гладков были мне незнакомы. Неисповедимы пути Господни…

Дальше...

Конечно, эта книга полностью принадлежит своему времени (так же, как, например, киноповести Довженко). И конечно же с одной стороны она является отпечатком, срезом того времени. Но, с другой стороны, она выполняет функцию плаката, лозунга, призыва. И именно с таких позиций следует читать её, и оценивать тоже. Не с сомнительных «высот» нашего стремительного века, а именно из первой четверти века предыдущего, XX. Тоже, кстати сказать, не менее стремительного. И наш роман это ощущение стремительности текущего времени и происходящих, творимых самими людьми перемен, добавляет. Вот уж действительно, цоевское «Перемен требуют наши сердца» полностью подходит для первых лет после установления Советской власти.

Книга наша на самом деле вполне бесхитростна и проста. В родной приморский город возвращается с фронтов Гражданской войны солдат. Повоевавший за свои убеждения, вступивший в партию большевиков и теперь вернувшийся домой с тем, чтобы строить новое общество и новую жизнь. А дома разруха и запустение. Жена Гле6а стала яростной и кипучей общественницей, дочка сдана в детский дом, а любимый завод разрушен и давно не работает. И конечно же запустение и разруха (та самая разруха, которая, по мнению проф. Преображенского, в головах) у умах и в жизнях рабочих завода и всех прочих жителей заводских окраин. Да и самого города тоже. Всё растаскивается и воруется, всё продаётся и меняется на продукты питания. Голодно и холодно, и никакой перспективы, никакого просветления впереди.

И Глеб яростно берётся за дело. Ибо считает, что только восстановление завода, только его пуск в работу может переломить ситуацию и в городе, и в головах, и в настроениях. Но для этого нужно, прежде всего, переломить сопротивление всякого рода бюрократов и аппаратчиков, конечно же, сразу захвативших «тёплые» местечки и всячески стремящихся сохранить своё привилегированное положение.

И тут в описаниях образов разного рода официальных и прочих людей Гладков никого не жалеет. Бюрократ у него так и выглядит бюрократом, аппаратчик тоже выписан ровно теми же красками, и никого автор не жалеет. При этом вовсе не стараясь кого-то приголубить, а кого-то очернить, но, напротив, стараясь показать и этих людей во всей неоднозначности их натур.

И конечно прав Гладков, называя свой роман поэмой, потому что он и правда наполнен буквально музыкой созидания, сотворения нового мира, пробуждения людей (ведь события романа укладываются в 1921 год и заканчиваются празднованием четвёртой годовщины Октября). Пафосно звучит, но в те годы явно существовал этот самый пафос построения счастливого Будущего. По крайней мере у части людей, у тех, кто фанатично и исступлённо верил в правоту идей построения социализма и коммунизма уже в ближайшее время.

Но конечно многое в романе остаётся под вопросом. Например, вот это поведение жены Глеба, которая под влиянием идей свободы и независимости женщин фактически разрушает семью и пусть не напрямую, но всё-таки становится косвенно виновной в смерти их с Глебом дочери. И поведение многих совдеятелей тоже оставляет сомнение в их, мягко говоря, профпригодности — некоторые из них явные приспособленцы.

А вообще мне в романе очень понравились описания природы и прочих ландшафтов. Тут по части литературного мастерства к Гладкову вопросов вообще нет. Картинки ярки и сочные, насыщенные и в тон общему настрою книги.

В общем и целом могу сказать, что сама книга мне понравилась. Многие герои — нет, но ведь это только персонажи и их поступки. И для того и нужна была эта книга, чтобы показать им, читателям первой четверти века XX всю остроту и всю правду жизни того времени. Их времени.

P.S. Кстати сказать, та самая народная песня «Кирпичики» (строка из которой легла в основу заголовка отзыва) родилась в 1924 году. И рассказывает она ровно о том же, о чём мы прочитали в нашем романе. Который опубликован в 1925, а рассказывает о событиях 1921 года. Видимо распространённая тенденция того времени была…

Выполнение ДОП задания:

И на всякий случай с исходным текстом