Белый саван

Мы были сентиментальными, усталыми, завистливыми и злыми.

Мир стоит на голове.

История с Музнеровским… Однажды, когда я уже лежал в кровати, мать проскользнула ко мне, белая и спокойная, поправила одеяло и прошептала:
— Я любила одного человека, Антанукас. И рассталась с ним. Осталась с отцом. Потому что есть ты. Потому что… семья.

– У тебя так уютно. Слушай. Буду рассказывать дальше. Станет неинтересно, прерви. Нет, не целуй.

— У тебя в комнате так много синего цвета. Халат, пододеяльник, обложки книг, часы, линолеум. Тебе нравится синий?
— Мне нравятся синие жилки на твоих ногах, — отговорился Гаршва.

Приходится вести себя именно так. А надо бы по-другому, тогда бы все складывалось иначе.

— В литературе все красиво. Даже отвратительные вещи.

Я ходил босиком по тесному пространству всего в несколько квадратных метров, и оно казалось мне гигантской вселенной. И чувствовал я себя молодым и сильным.

Я понял, чудеса подкрепляются реальностью. Это так похоже на прыжок вверх. Я не мог взять высоту в метр шестьдесят. Даже когда я был в хорошей форме, метр пятьдесят семь были для меня конечным результатом, выше этой планки я прыгнуть не мог. Точно так же мне не дано было ходить по морю. Я мог или утонуть, или просто смотреть на него издалека. Тонуть было страшно.
Поэтому я стоял и смотрел на море.

Родители появлялись неожиданно. Так бывает, когда очень ждешь. Поначалу они словно не замечали меня, озабоченные собственными пальто, обрывками фраз, принесенными с улицы, лампой, обедом. Со стуком падала на пол обувь, они меняли башмаки на тапочки, потом щипали лучину, растапливали печь, и пока все не затихало, не успокаивалось, я пребывал в одиночестве.

Дом наш стоял на окраине городка. Рядом дышали болота. Кочки и кривые березки; куда ни глянь — ельник; жалобные крики чибисов; туман, который не в силах растопить даже полуденное солнце. Туман висел над трясиной с лягушками, чибисами, трава вспыхивала зелеными бликами, словно отражаясь в зеркалах столетней давности.

Разумеется, это чепуха — подлинность первых впечатлений. Скорее всего, это продиктовано нашим знанием, которое приобретается уже позже.

Зоори, зоори, магическое слово, магический ключ, магическое желание, магическое мещанство, магическая ностальгия, ностальгия по вечной клетке.И в один прекрасный день в нашей клетке рождается ребенок.

В свободное время мы играем. Складываем кубики, строим замки, фантазируем о жизни и смерти. Из книг к нам приходит спасение. Необязательно Гомер или Данте. Есть и другие. Свои. Близкие.

— Ваша фамилия?
— Антанас Гаршва.
— Профессия?
— Поэт и незадачливый житель Земли.
— Ваше мировоззрение?
— Еще не сформировалось.

Гаршва с отцом жили в летнем домике в Аукштойи Панямуне. Домик был небольшой. Четыре комнаты, кухня, крытая застекленная веранда. Две комнаты снимали у них землемер с женой — молчаливые люди, игравшие в свободное время в шахматы.

В первый год прихода большевиков стихи и статьи Антанаса Гаршвы советские газеты и журналы просто-напросто не печатали. Творчество его именовалось реакционным и формалистским.

Кто-то сует Гаршве в руку 25 центов. Боксеры удаляются по коридору, покачиваясь из стороны в сторону, и чувствуют себя от выпитого виски все еще молодыми и сильными. Гаршва закрывает дверь лифта.

Антанас Гаршва выпускает из кабины лифта боксеров-перестарков, они вываливают гурьбой. Боксеры ездят с этажа на этаж с бутылками виски и гостят одни у других в точно таких же однокомнатных номерах.