Белый саван

«И будет свободна Отчизна!» Надо чуть изменить. «И скоро погибнет Отчизна!»

– Складно вещаешь. Точки, запятые, все расставлено. Жаль, не умею стенографировать. Иначе бы вывесил твои слова на доске приказов, – проговорил я, больше не звякая консервными банками.
– Стараешься быть ироничным. Ирония относится к разряду патологии. Ты видел деревья, покрытые тутовиками? Вот они – это ирония. Но зато разве они здоровы?
И Вайдиленис осторожно потрогал свою знаменитую прядь. Руки у меня повисли плетьми, на пальцах гирями висели консервные банки.

Тебе следовало декламировать там, в Литве, в лесу. И тебя бы слушали обреченные на смерть. И твой патриотизм стал бы оружием. Здесь же ты в безопасности и получаешь зарплату. Это непорядочно.

Далеко на севере проплывали каунасские строения. Собор своими слоновьими ногами топтал бросившиеся врассыпную домишки Шанчяй. Пыхтела, как паровоз, Кафедра из красного кирпича. Напротив Пажайслийсского монастыря торчал остров. На нем стояла моя мать. В руках у нее – замызганный холщовый лоскут с вышитыми крестиками, и над ней – ангелы и архангелы. Сонмище ангелов над утраченным навеки Каунасом. Целая армия.

Лицо аскета? Сегодня я видел смесь несгибаемой воли, жажды поклонения толпы и следы запора на этом лице.

Волосы его были гладко зачесаны, но на лоб падала так называемая непокорная прядь, которую он взбивал каждое утро частым гребнем.

Неожиданно грянул оркестр. Мы подошли к городским огородам, летние домики-конурки выстроились рядами среди намокшей наготы. Шопен обрушился на нас всей своей чудовищной несыгранностью оркестра. Новички дули в трубы, не попадая в такт с барабаном и не обращая внимания на грозные повороты капельмейстера.

Вот тут-то и припустил снова дождь. Дождевые струи косо хлестали по лицу, вода текла в уши бедной лошади, забрызгала Распятие, намочила волосы Повиленаса, лужицы на крышке гроба держались не больше секунды, а потом проливались на землю. Гроб был со щелями, низ шире верха, поэтому дождь, без сомнения, мочил платье старушки.
– Старушка отсыреет, – сказал я Вайдилёнису, шагавшему рядом с сомкнутыми губами и с многозначительным выражением.

– Сейчас дождь растопит эрзац-краску. Черная жидкость ни за что ни про что окрасит кожу невинной старушки. Впечатляющий эффект. Впрочем, похороны всегда проходят под черным знаком. И все-таки небеса делают нас терпимее к человеческим символам. Если польет сильнее, мы похороним негритянку.
Вайдилёнис схватил меня за плечо. Его мокрое лицо поглупело от ярости. Я ухмыльнулся. Вайдилёнис прошипел:
– Ты параноик. Твое место в сумасшедшем доме.
– Лучше высморкайся, – огрызнулся я.

Уже глубокой осенью, когда дождь хлестал, не переставая, в лагере умерла старушка. Первая, кто перешел в мир иной из этой барачной жизни. Старушка ничем особенным не выделялась. Усердно посещала каждое богослужение, радовалась лагерной пайке и умерла от разрыва сердца, хотя жаловалась на ревматизм ног. Было решено торжественно ее похоронить, как первую жертву.

Когда я кончил читать, положил листы на зеленое одеяло.
– Вот типичная импотенция. В четырех стихотворениях – трижды повторяется слово «Литва». Главная идея: расовое превосходство литовцев. С технической стороны все чисто. Мог бы рекламировать обувной крем. Образы не утомляют. Само собой разумеется, в лесу воздух чище. А кто вдохновлял Витаутаса Великого на зеленом поле? Уж не ты ли в своих зеленых штанах?

– Можно взглянуть на твои новые стихи?
– Можешь. Читай и, если так уж тебе хочется, презирай меня. Но не слишком. Меня печатают, читают, декламируют. Обо мне говорят. Я поддерживаю в себе надежду, хочу жить. Это надежда всей нации.

– …в бессилии исходят злобой от зависти.

– Мне известно о твоих переживаниях. Повторяю, сочувствую тебе. Но результаты плачевны. Ты больше не сможешь писать. А в бессилии исходят злобой от зависти. Хотя ты и порядочный человек. Не пишешь того, чего не можешь. Уважаю тебя за это.

– Твоя судьба уже соткана. Ты выкрикиваешь громкие слова о прошлом и восторженные слова о будущем. Ты моралист или прикидываешься таковым. Поэтому лжешь.

Вайдилёнис следил за моими дрожащими руками и губами, пока я вливал в себя стакан самогона.
– У тебя дрожат руки.
– Но я еще не умер. Как ты, например.

Я долго мылся. Хотя и не выношу сильной струи. Водяная струя ласкала мою кожу, доводя меня до бешенства, это напоминало прикосновения опротивевшей до смерти женщины, которые, вопреки всему, будили половое чувство.

Четыре барака, брошенных в глинистую землю. Груды железного лома (здесь стояли ангары для самолетов, которые разбомбили) – место игр наших детей. Шлепанье брезентовых башмаков по грязи – в тот год часто лило. И нескончаемые разговоры – они никогда не надоедали нам. Будущий хроникер, возможно, вычленил бы из этих бесед всего одно предложение: «Когда я жил в Литве…».