Белый саван

Красноармейцы бродят по улицам в поисках девушек, они насвистывают:
Эх, шарабан мой, эх, шарабан.

По ночам по дну Миуса ползают огромные жирные раки – трупов в реке нынче хоть отбавляй.

И почему все так трусят перед смертью? В селе Морозовском мы расстреляли каждого пятого. Я там такую Аню… Две ночи с нею провел. Хотела плюнуть, да не успела. Между грудями пулю загнал. По подбородку слюна текла, а между грудями кровь.

Пора отправляться домой. Домой. Надо побриться. Умыться. Приготовить какую-нибудь еду. Забыться надо. Время начать жить.

И Антанас Вилейкис говорит очень спокойно и необычно правильно:
– Мы – литовцы, а вы – негодяи, мусор – вот вы кто, вы убиваете женщин и детей. Что ж, творите свою гнусность, вы, проклятая падаль.

– Ну, – повелительно буркает Василевский, и тот красноармеец, у которого вся голова в перхоти и который стоит к нему ближе всех, матюгается и стреляет Вере в спину. Вера падает, раскинув руки. Голова утыкается в песок, песчаная пыль вздымается над нею и припорашивает иссиня-черные волосы. От резкого падения у нее задирается юбка, из-под нее выглядывает розовое кружевное белье, ноги словно выкручены, на сером чулке дырка, в глаза бросаются высокие шнурованные ботинки.

Василевский нервно хватается за кобуру.
– Вы предали революцию, и я вас за это расстреляю. Эй, товарищи, стройся! – Трое красноармейцев лениво лязгают затворами винтовок.
– У меня кончились патроны, – заявляет один, в волосах у него полным-полно перхоти.

Там, в телеге, кто-то то ли смеется, то ли рыгает.

– У меня нет бумаг… Товарищ комиссар, вы не имеете права… – тонким фальцетом протестует Вилейкис.
– Я вас расстреляю, – вполголоса заявляет Василевский.
– Нас всех?
Петров мусолит указательный палец и смазывает прыщ у себя на загривке.
– Комары покусали.

Господи, Ты видишь, как я несчастлив.
Я знаю, что поздно, но все равно спаси меня.
Я обещаю.

Теперь звезды проливают на землю миллиарды световых лет, и они светляками оседают на деревьях, на соломенных крышах, на спине воющей собаки, на плечах Медведенко.

«Боже, Боже, как худо все, черт бы тебя побрал, вот влипли, так влипли».

На соседних телегах ворочаются пробуждающиеся красноармейцы. Всклокоченные головы и желтые лица выныривают из сена, из-под разномастных шинелей. Один из них спрыгивает с воза и, глядя на Веру, тут же мочится.

– Эти гаврики принадлежат военному округу.
– Расстрелять?
– Реагируй.
– А семья?
– Буржуазное семя.

«Теперь Антанас вылитый Лермонтов, вернее, его памятник», – осеняет Веру. «Черт меня дери, Николай Чудотворец, смилуйся», – молит Анупенко. «Мне холодно», – думает Мартинукас. «Придется жестоко покарать, что поделаешь, придется жестоко покарать», – обмозговывает комиссар Василевский. «Стерва», – решает красноармеец, которого так и тянет на зевоту. Остальные трое ни о чем не думают, просто зверски хотят спать.

Через забор прямо перед ним свисает ветка, ее листва заслоняет лицо военного комиссара. Анупенко видит лишь плотно сжатые губы. Вот точно так же сжимал губы их бывший помещик в Даниловском, когда выходил прогуляться вокруг поместья и заодно выбранить как следует ленивых хохлов.

А может, съездить ему по лицу? Интересно, он заплачет или нет.

Деревья стоят, точно победители. Листва пропыленная. Вдоль забора никнут отцветшие одуванчики. Пух у них совсем редкий. Стоит подняться ветру, все облетит…

– А во что играть станем? В маму и папу? – опять заходится от смеха Васька.
– Ты будешь злой великан, а я – королевич. Будем биться с тобой на мечах, и я тебя одолею.
– Не-е-е… Лучше давай ты будешь кулак Лысенко. Я стану жечь твои подошвы. Так, понарошку. Тебе будет очень больно, и ты подохнешь. Идет?