Белый саван

Мартинукас ясно видит, что устроившаяся напротив него дама в желтой шляпке плачет. Она плачет молча, со спокойным лицом, и промокает слезы кружевным платочком, легонько касаясь бледных щек.
– Он лежит у тети Марии, он без сознания, – говорит она своему соседу, толстому господину в очках с черной оправой.
– Ага, – отвечает господин.
– Пуля прошла через ребро и застряла в легких.
– Неважнецкие дела, – сочувственно поддакивает тот.
– Был таким веселым, симпатичным юношей, ведь так, Иван Матвеевич?
– Да, был, – соглашается господин и отворачивается к окну.

Мартинукас с интересом наблюдает за сидящим на углу армянином. Он сидит целые дни напролет, дожидаясь, когда кто-нибудь вздумает почистить свои грязные ботинки. На краю ящика осенью обычно лежат спелые груши, а зимой и весной – сушеные фрукты. Они были спрессованы, армянин разрезал их острым ножом и продавал детворе. Теперь армянин сидит с вытянувшимся лицом, на ящике больше нет сушеных фруктов, и никто не хочет чистить ботинки. Мартинукас смотрит на исхудавшего армянина, и у него начинает покалывать в сердце.

.. .Эти дома из гранита давят. Подруги-гимназистки много болтают и оскорбительно смеются. Какие-то офицеры с закрученными лихо усами слоняются вокруг их пансиона. Девушки бросают из окон записки, по ночам ворочаются в постелях и томятся – смятые простыни, одеяла соскальзывают на пол. Учителя в глухих черных мундирах злобно объясняют непонятные вещи. И она учится, учится, учится. Летом – степи, отец, курганы, сумасшедший танец при свете звезд. Осенью снова город. Она учится, а по вечерам бродит берегом реки и смотрит, как течет на юг вода. Там много-много воздуха, синего, прозрачного воздуха. Здесь и в реке гранит, гранит в облаках, гранит на лицах, очень часто хочется плакать. Эти офицеры с закрученными лихо усами произносит странные, дерзкие слова и приглашают прогуляться. Они такие же чужие, как и вечно хохочущие подруги.

– Я ухожу, – повторяет мужчина и направляется к двери.
Женщина преграждает ему дорогу, кинувшись от окна.
– Мы пойдем вместе, – говорит она, стиснув зубы, у мужчины возникает ощущение, что они играют сейчас в театре какую-то сложную психологическую сцену.
– Послушай, Вера… – его птичья головка ритмично покачивается из стороны в сторону: налево-направо, адамово яблоко приходит в движение. – Послушай Вера… Еще неизвестно, мобилизуют ли меня? У меня сердце… Ясное дело, объясню им, что у меня каждую неделю припадки. Мне теперь сорок четыре года. Какая-то фатальная цифра, правда? – мысль ускользает куда-то.
– Они тебя мобилизуют, а красные потом повесят. В Курилкином переулке белые висят на фонарях. Мне только что Настя сообщила. Они болтаются на столбах, ты слышишь?!

Прошли недели, и я написал стихотворение. Это было двадцатое по счету, и я решился несмело переступить порог кафе Конрада, где надеялся встретить знакомого критика. Критик сидел в углу кафе в одиночестве и читал французскую газету. Познакомились мы с ним в «Версале», вот я и попросил посмотреть мои стихи. Когда он возвращал мне стихи, я прочел на его лице явственно проступившие иронию и снисходительность. Критик носил очки, на его запавших щеках, обтянутых темной кожей, горели красные пятна, и вообще вся его сутулая осанка свидетельствовала о скрытой болезни — чахотке. В тот раз он поинтересовался.
— Хочешь быть поэтом?
— Хочу, — ответил я.
— Все это не твое. Ты ищешь «классический» образ, осваиваешь определенный размер, ритмику. Это манерно, юноша. Ты совсем другой. Подобную ерунду я бы не стал предлагать в серьезный журнал.
Он заметил, что я огорчился.
— Я не утверждаю, что ты не можешь писать. Пробуй. Но… не доверяйся чрезмерно технике. Поэзия — девка требовательная. Она не любит ни комбинаторов, ни импотентов.