Белый саван

Солнечные блики упали на стойку бара, и выстроившиеся в зеркальных витринах бутылки засветились, словно древние минареты.

— Смерть сильнее любви, — проговорил Гаршва.
— Я всего лишь инженер, — муж Эляны. — И не умею мыслить так туманно. Поясните.
«Если завяжется потасовка, я подсоблю Гаршве», — решил Стевенс.

— Она рассказывала обо мне?
— Она призналась.
Муж Эляны с завидным спокойствием потягивал разбавленный виски.
— Я даже принял решение убить вас.
— Приняли решение?
— Да. Но потом передумал. Любовь сильнее смерти, не так ли, вы должны лучше знать, вы — поэт.

Местная инструкция гласит: служащий отеля обязан быть чистоплотным и тщательно причесанным. Запрещается иметь на лбу прядь в поэтическом беспорядке. Еще запрещены желтые туфли и курение в помещении на виду у обитателей отеля.

Леонардо да Винчи напрасно интересовался анатомией. Лучше бы написал еще одну «Тайную вечерю».

Большинство гениев были тяжело больны. Be glad you’re neurotic.

Лошаденка маленькая, повозка маленькая, человек маленький, курганы все ближе, о, как зверски печет солнце, так им не добраться до вечера, так им никогда не доехать.

Существуют такие вот спокойные и назойливые истерички, они постепенно сводят с ума.

Адам и Ева вернулись в рай. В нем нет фантастических цветов, мирных пантер, коварного змея. В замкнутом пространстве, среди пластиковых стен, под матовой лампочкой и световым табло стоят, прижавшись, два первых на земле человека.

Мне было дано не так уж мало времени, когда можно было бороться за себя и победить.

Ван Гог застрелился в полях, а какие цветущие у него вишни! По умер от пьянства, а как восхитительно каркает его ворон! Чюрлёнис бежал из сумасшедшего дома по снегу, а какой музыкальностью насыщены его весенние сюиты! «Убейте меня, доктор, или… вы — убийца», — молил Кафка. А ведь действительно, как пленителен этот еврей в своих кошмарах и страхах!

В сознании росло предощущение смерти: а ведь кончина — это дверь в иной, еще более страшный мир. Там человек лишается тела, там живут рожденные на земле кошмары.

Архангельск — тоже неправильно. Должно быть — Ангельск. Там снег и кружева.

— Thomas Wolfe на нескольких страницах описывает человека, который прыгнул из окна на улицу с какого-то там этажа, — говорит Гаршва.
— В литературе все красиво. Даже отвратительные вещи. Кончать жизнь самоубийством отвратительно. Но у меня нет выхода.

Один из темных квадратов на стене окрашивается светом вспыхнувшей и тут же погасшей звезды — это мигает за окном реклама. Ренуар едва успевает родиться и снова умирает.

— Не умею придавать стихам законченный вид. Мне не достает успокоенности. Мой мир раскалывается. Я деталист, не умею покупать оптом. Зато ценю осколки.

Он потребовал веревку.
— Сколько метров? — поинтересовался старый еврей с купеческой дотошностью.
«Моя смерть измеряется метрами», — с грустью отметил про себя Гаршва.

В ворота протискивается успевший налакаться дворник Степан и, качаясь, направляется к рахитичной груше. Тянет к ней руки и певуче приговаривает:
– Родная моя… Любимая моя…

Вечереет. На другой стороне улицы по железным крышам катится красный шар. Сосед Серегин взбирается по ступенькам на третий этаж, на лестничной площадке он приостанавливается и громко рыгает… Во дворе Настя стирает господское белье.