Піаністка

Долго думала, что ставить. Понравилось или нейтрально. Двойственные впечатления. Но всё же, чего-то не хватает этой книге лично для меня. Вот вроде бы ещё чуть-чуть, и я бы пищала от восторга, ан нет. Не вышло.

Книга на мой взгляд излишне затянута. По-моему совсем не обязательно было так долго и в подробностях заставлять читателя следить за главной героиней. То, что у неё не всё в порядке с головой, и так понятно. Много лишнего. В смысле разными словами и ситуациями часто рассказывается одно и тоже. Плюс, на мой взгляд, госпожа авторша частенько перегибает палку со всевозможными физиологическими описаниями. Но это по-моему вообще тенденция. Не только Елинек этим грешит.

Еще не уверена, что мне понравилась манера подачи истории. Да, довольно-таки оригинально. Интересный стиль. Но меня всё время не покидало ощущение, что автор старательно разжёвывает для читателя всё о чём пишет. Не дай бог, читатель воспримет что-то не так как задумал автор! Всё разложено по полочкам. Всё обдумано до нас. Стало интересно, все ли свои книги Елинек пишет в похожем стиле?

А ещё всё время пока читала, боялась, что автор сольёт концовку. Но вот как раз концовка меня порадовала больше всего. Ближе к завершению, повествование стало накаляться. Кульминационная сцена с (НЕБОЛЬШОЙ СПОЙЛЕР) избиением - просто великолепна. За неё я почти простила автору занудное начало.

И последнее. В голове во время чтения постоянно крутилась одна мысль (были конечно ещё, но эта - основная):
Неудовлетворённая жажда рождает чудовищ.

Опредмечивание и механизация человека в этом романе слишком нарочиты, слишком многословны - не приятный тугой клубочек пряжи, а спутанный ком ниток от распущенной дурно связанной вещи. За этим нет никакой организации. Попытка показать и раскрыть до конца чувства "треугольника" из двух втулок и одного поршня, связанных друг с другом марксистскими соображениями о собственности, заканчивается чудовищной речевой избыточностью, которая утомляет и за которой ничего не стоит, разве что банальность ("женщина превращает отношения в осиное гнездо" и прочие тромпли, призванные показать поэзию на дурно отштукатуренной стене), выраженная пышными и нафуфыренными метафорами. Эти метафоры образуют навязчивые лейтмотивы, которые упорно не желают связываться в стройную фугу в стиле столь почитаемого Эрикой Кохут И.С. Баха.

Единственное "достоинство" этой книги в том, что ее легко читать.

Весьма однако.
Мужчина такой роман прочесть не в состоянии. Разве что трансвестит какой и то только для того чтобы доказать что он чувствует тоже самое.
Писательница очень бурно расписывает внутренний мир одинокой забитой женщины. Я ж всегда говорила что тёлки изначально от природы несколько того, а при должных условиях сумасшествие расцветает пышным цветом.
Немного страшновато было читать, ибо всюду виделась гипертрофированная я. Одинокая женщина, находящаяся под гнётом матери, в семье присутствуют сумасшедшие (ген безумия). Неизвестно, если бы не Саша, может я уже бы была подобием этой женщины.
В итоге выясняется что это не сухая фригидная женщина, под её старомодными длинными юбками скрываются животные инстинкты. Своему возлюбленному (когда он наконец появляется у неё) она сразу выкладывает свои самые грязные фантазии. И в них собственно я тоже узнала гипертрофированные свои до-Сашиного периода. И неизвестно: ещё какое-то время воздержания, не появятся ли они у меня с большими силами, как у неё?
Но она не пошла до конца. Она выложила перед ним значит свои мерзкие мыслишки, свела его практически с ума (он немного тронулся от попытки понять это), а когда он, уже тронутый пришёл дать ей того, что она хотела, она уже на попятную: не хочу боли, хочу ласки и нежности. Видите ли. Ну и сама виновата, я думаю всё удачно у них сложилось :)
Безумная писательница и её безумные герои - всё от недо*па.

«Отпускники пользуются случаем и жалуются на шум, который нарушает тишину природы. Мать резко отвечает, что в сонате Шуберта намного больше лесной тишины и покоя, чем в самой лесной тишине».

Под привлекательной яркой обложкой, с туалетной бумагой внутри.
До краев полное ненависти к музыке содержимое.
Экспериментальное повествование, в котором автор прячется за третье лицо, вываливая на читателя всех своих скорпионов.

Эрика — в меру талантливая пианистка, которая так и не сделала карьеру и стала преподавателем в лучшем музыкальном учебном заведении Вены. Полное противоречий создание — как я это люблю — ревностно любит искусство.
Она преподает музыку, никого к ней не подпуская. Смотрите, но не трогайте.
Вы все равно не увидите суть.

Эрика — антиучитель, и она тщательно следит за тем, чтобы у ее учениц не сложилась карьера концертирующей пианистки (раз у нее самой не получилось, зачем же позволять это другим за свой счёт?). Она унижает учеников, чтобы те не подумали, якобы могут что-то по-настоящему понять в Шуберте и Шумане. Эти вершины никогда не будут им доступны.

Свою исключительность Эрика презрительно демонстрирует повсеместно. Другие люди представляют собой мешающиеся под её ногами куски мусора, неопределенные пятна, головы на изношенных туловищах. В набитом транспорте она старается поставить побольше синяков этим ущербным своими музыкальными инструментами.

У Эрики есть точка опоры, через которую она бесподобно выворачивает представление о действительности под себя. Эта опора — её мать. Эльфрида Елинек дарит читателю достоверное погружение в больное сознание контролирующего человека. Очень сильно сделано. В соответствии с моими личными наблюдениями, на самую глубокую тьму способно именно женское сознание. Здесь читается она. Это отвратительно в превосходной степени. Эксгибиционизм такого рода может впечатлять.

Если Эрика задерживается, дома начинается потрясающая психушка. Мать разрезает ее платье и все подготавливает к тому, чтобы устроить психологический триллер в качестве наказания.
Она спит с дочерью в одной супружеской постели. Дитя нужно держать поближе, чтобы хранить и оберегать. Но все же самый страшный кошмар для матери воплощается наяву: появляется представитель сильного пола.

Один мой друг выдал мнение о том, что опера — разъединяющее людей губительное искусство, отдаляющее «элиты» от простых людей, не понимающих «высокое». О том, насколько оно высокое, и почему это сразу плохо — искать чуть более сложных наслаждений — можно поспорить отдельно. Но в целом, академическая музыка действительно способна на такое. Вырастить совершенно чудовищный снобизм. Ложась на благодарную почву, она создаёт настоящих монстров высокомерия. Монстры ищут друг друга, чтобы объединиться в союзы против невежества.

Связанные презрением, Эрика и её мужчина. Союз скрепляет ненависть, принятая за страсть. Простая операция симметрии — поворот на 180 градусов через ось унижения. Великолепная в своей мерзости туалетная экспозиция. Может быть, вспомните эту сцену в фильме Ханеке.

Пока что все романы (...целых два, ещё «В прах» Байи) про пианистов какие-то радикально мрачные и очень необычные по форме. Мне это по душе.

«Ручей музыки Баха затих. Его течение прекратилось. Оба маэстро, господин маэстро и госпожа маэстро, встают со своих табуретов и наклоняют головы, словно терпеливые лошади, опускающие морды в мешок с овсом вновь просыпающихся будней. Они поясняют, что склоняют головы перед гением Баха, а не перед этой жиденько аплодирующей толпой, которая ничего не понимает и настолько глупа, что даже не в состоянии задаться никакими вопросами».

Главная героиня является как жертвой ментальных и физических ударов, так агрессором, который удары раздает. Пока в миру Эрика — облика замшелой пуританки педагог музыки Австрийской консерватории, в жизни интимной она — инициатор разного рода перверсии со своим студентом.

Если сравнивать с каноничной "Венерой в мехах", то "Пианистка" выигрывает хотя бы в том, что описание перверсий не цель повествования, а одна из деталей объемного и искалеченного внутреннего мира главной героини.

Вывод мой таков: "Пианистка" Эльфриды Елинек — это очень хорошая книга, которую очень тяжело читать, если у вас нежная созналка.

..................................................................................

Я читала "Пианистку" на первом курсе, в деталях помню молодой и задорный ..шок текстом навеянный, сегодня в 28 я не шокирована, мне грустно, и от текста и от факта, что созналка за годы поистрепалась.

Первую половину книги я искала мысль, что прежде могла меня цеплять, вторую половину свыкалась, что книги, как и смыслы, прочитанные в 17-ть там и остаются. Обидно, даже не то, что вкус так стремительно меняется, а то что не найти прежних тропок в уже прочитанных книгах.

( К слову Елинек нобелевку в 2004 взяла, у нее там в текстах и фрейдистские коды, и слог красивый. А я только брожу по страницам рационально в поисках эмоционального и подключиться не могу).

Вот так проснешься посреди артхаусного кина в зале обитом синим бархатом, встанешь и скажешь : " Ну не ужели нельзя снять, что-то духоподъемное? Что ж хтонь кругом и на экране". А потом уйдешь домой "Ёлки" на телефоне смотреть, и уже и не вспомнишь себя прежнего.

Потому отложу "Дети мертвых" на потом, когда система нервов немного огрубеет.

Больная книга. Больные герои. История вызывает чувство отвращения и гадливости. История вызывает желание отмыться, соскрести с себя слой кожи с налипшей к ней липкой дрянью и забыть прочитанное посредством чего-нибудь крепкого. Но насколько книга шокирует, настолько же цепляет. От неё невозможно оторваться. Поток пугающих, отвратительных признаний затягивает, гипнотизирует, погружает в бездну измученного, затравленного рассудка.
Но я бы предпочла как можно скорее забыть Эрику и её невыносимые будни.

Эльфрида Елинек с первых строк, не давая времени удобно устроиться-настроиться, втянуться, начинает резать, рвать, когтить и кинжалить. Ты словно присутствуешь на болезненной операции, но сколько бы хирурга-автора не подозревали в кровожадности и глумливости, он все-таки скорее сокрушается, нежели торжествует. Как Эрика, нанося себе раны, мучится и рыдает. Как героям, которым не раз в романе "больше невозможно терпеть" физиологическую нужду - ей (нам?) больше невозможно терпеть смрад, ложь, красивенькое и добренькое (привторяющееся таковым), зловещее, душное, пожирающее. Как невозможно терпеть свирепый голод и постыдное насыщение. И что кроме отвращения и усталости может вызвать этот чудовищный пир, где все, даже самые близкие, пожирают друг друга, нарекая это иногда романтической любовью, иногда заботой о семье, иногда страстью.
Это нельзя ни заговорить, ни умаслить, ни закрыть в другой комнате. Можно сбежать в горний мир ледяного интеллектуализма и промерзнуть до хруста, до блеска, до ледяной крошки, но хрустальный гроб готов предательски разбиться от самого слабого прикосновения.
Что же остается? То, чем заканчивается роман "Пианистка" Эльфриды Елинек.