Даже не колебался в выборе оценки. Отлично, хоть книга не самая лёгкая и увлекательная. Но в этот труд Чеховым вложено столько труда, а возможно, и здоровья, что не оценить этот вклад нельзя. Обстоятельное исследование сахалинской каторги, предпринятое по собственной инициативе Чехова вроде бы не было нужным ни власти, ни обществу. Но в своём «Острове» писатель так ярко и чётко обозначил проблемы и болевые точки каторги, что после выхода книги в свет никто не мог уже притворяться или делать вид, что таковых не существует. Если бы все писатели (да и каждый из нас) понимали свой гражданский долг похожим образом и выполняли его, мы бы жили сегодня в другой стране…
(03.11.14)

Даже в пекле надежда заводится,
Если в адские вхожа края
Матерь Божия, Богородица,
Непорочная дева моя...

И глядя, как кричит и колотится
Оголтелое это зверье,
Я скажу: Ты права, Богородица,
Да прославится имя Твое.
Домбровский.

Не помню, где прочла, что за каждым литератором стоит призрачная отметка, которую опытный издательский глаз четко сканирует - цифра, означающая количество страниц его книг. Один идеально укладывается в триста, для другого предпочтительнее сто пятьдесят, третьему потребно не меньше семи сотен, а четвертому вовсе тысяча. Чеховский формат от двух до пяти, в коротких рассказах он гениален, я могу погонный километр панегириков раскатать, но незачем, их и без меня все знают. Пьесы его вовсе не так хороши; то есть, маленькие комедийные милы, не то с драмами: все эти люди, льющие бестолковые слезы над загубленной жизнью, рвущиеся переменить судьбу, свою и мира, желающие трудиться, а в итоге забывшие старика в заколоченном доме, как по мне, ужасны. Ну ладно-ладно, про Тригорина хорошо и вообще, эти характеристики отражают в большей степени мое подростковое отношение к Чехову, когда не могла по определению оценить его терпкой унылой горечи, пьесы недавно перечитывала, они скручивают. Впрочем, на театре все равно невыносимы.

К чему органически неспособна переменить отношения – это к крупной прозе Антона Павловича. Ну нет же, нет человеческих сил пережить «Степь», «Дом с мезонином», «Ионыча». И я ни за что не взяла бы «Остров Сахалин», если бы не одноименный роман Эдуарда Веркина, которого ждала два месяца. Читаю теперь, замирая от счастья, но здесь не о нем. Об «Острове Сахалине» Веркина говорят, как об оммаже чеховскому, я хочу понимать про него все и берусь за труд Чехова о вытянутом с юга на север, формой напоминающем стерлядь, острове, который на обложках обеих книг. Да, я его прочла. Нет, это на сотую часть не так интересно, как короткие рассказы, драмы и даже повести. Но да, это невероятная книга. И мне теперь ясны корни унылого чеховского человеконенавистничества, равно как и его безоценочной отстраненности. И еще мне теперь понятно, отчего Чехов подлинно велик. С точки зрения занимательности книга нехороша вовсе, больше того – нечитаема, но этим путешествием он напоил свой талант кровью сердца. Всякий, в кого положен дар, знает о необходимости приносить ему жертвы: один закармливает пирожными, другой приносит на алтарь пятизвездочный коньяк, сушеные мухоморы, пейотль; третий парную печенку врага. Чехов свои ум и сердце, и не будь в его творческой биографии «Острова Сахалина», со всем очарованием своих коротких рассказов, мог бы остаться писателем вроде Амфитеатрова.

Эка невидаль, ну отправился образованный барин взглянуть на жизнь каторжных «для впечатлений», что его за это в разряд почетных святых возводить? Н-ну, люди по-разному едут, да и в разные места, кстати. Чехов, к своим тридцати, был знаменит и востребован, весьма недурно зарабатывал и пребывал в статусе модного литератора. Переводя на язык и реалии нашего времени, подписчиков в Инстаграмме и Твиттере у него был бы миллион. С соответствующим количеством лайков за каждый пост. Добавьте к этому внешнюю красоту, высокий рост, медицинское образование (да-да, люди в большинстве млеют от медиков). Для впечатлений можно было поехать в Париж или надувать щеки в президиумах, он отправился на Сахалин. У человека современного, далекого от реалий той жизни и знающего о Сахалине по видовому фильму о красотах острова да по вялотекущим боданиям за него с Японией (#япошкамнипочемнеотдадим), может создаться мнение, что Сахалин - вторые Сочи, солнце светит, но не очень. Так вот, это превратное впечатление. Сахалин – преддверие ада. Во всяком случае, был таковым в 1890.

Слушая, была уверена, что речь об инспекторской поездке, о любой разновидности визита по долгу службы, ставящей человека перед необходимостью находиться в месте, где он не хочет быть и выполнять неудобные обязанности. Потому что нельзя ведь по доброй воле отправиться на край света, в гиблое место, из которого все, пребывающие там, мечтают выбраться; ходить по тюрьмам, общаться с отребьем. жить несколько месяцев в курных избах, осаждаемых полчищами насекомых. Без привычных удобств, без нормального общения; в грязь, склизь, вонь, смрад. И однако, это так. Он поехал, изрядно удивив решением друзей; за время своего пребывания на острове познакомился с бытом и обычаями, побывал в городах и поселках, много говорил с людьми, провел перепись населения, делал заметки.

Из тех впечатлений после и выросла книга о Сахалине. Невыносимо больная той обыденностью, с которой рассказывается о происходящем. хотя сдержанная отстраненность констатации с обилием статистических выкладок (цифры-цифры-цифры, на всем протяжении) единственно, пожалуй, возможный тон для рассказа о таком. В том, что описывает Чехов, нет ни ухарства криминальных романов,
ни интонации бывалого, как в "Москве и москвичах" Гиляровского и достоевский надрыв в сочетании с пристальным вниманием к маргинальности. отсутствует напрочь. Это почти внимание биолога к материалу, с которым приходится работать. Без оценок, без заламывания рук и трагического вопрошания "Доколе?!" И оттого ты, читатель, можешь воспринимать эту книгу тотальной несвободы.

Я говорила прежде, что книга напрочь лишена занимательности. Разрозненные рассказы каторжан, которые просочились в нее для иллюстрации, фиксируются с индифферентностью пишущей машинки. Заметки социолога, исследующего поведение во фрейме. Думаю, для прикладной и теоретической социологии, труд актуален и по сей день. А еще для психологии, медицины, биологии, экологии, мелиорации, этнографии. Думаю, список можно продолжить, это только навскидку. Но главное в том, что положение дел после публикации "Острова Сахалина" не могло не начать изменяться. Пусть микронно, каплями, крошками, но в том, что сегодняшний Сахалин не имеет ничего общего с Сахалином, описанным Чеховым (и сегодняшняя пенитенциарная система) немалая заслуга этой книги.

И в том. чем стал Антон Павлович для русской и мировой культуры.

Чехов был бы для меня великим писателем, если бы "Остров Сахалин" остался terra incognita. Всегда считала его тонким и наблюдательным человеком. Сахалин показал, что наблюдательность у него весьма выборочная и ... столичная, что ли. "Бросили его на природу, тут он и потёк" (с) Начало книги было скрашено ожиданием текста, "потрясщего всю читающую Россию". Дождалась сухой статистики и весьма странных нравственных комментариев, достойных рубрики "британские ученые обнаружили..." С одной стороны, понятно, что Чехов писал с позиций человека, в стране которого 30 лет как отменили крепостное право; а нынешний читатель знает, что через 50 лет будут Освенцим и Гулаг. С другой стороны, насколько романтическим сознанием надо обладать, что бы написать:

К концу книги и вовсе стали попадаться диковатые отрывки, заставившие думать, что "Вишневый сад" и "Душечку" написал кто-то другой. Или Антона Павловича покусали сахалинские клещи.
Например, про судьбу женщин на каторге:

Наверное, только Чехову не бросается в глаза животное отношение к женщине. Пустые сказки. Всё по доброй воле. В дальнейшем он еще расскажет про 14-летних сожительниц надзирателей, про сахалинский аналог рабовладельческого рынка, про бордели, которые держат матери для своих дочерей, потому что если не торговать телом, жрать нечего.
А вот про солдат:

Подобного рода наблюдательность писателя похожа на пристальный взгляд с Луны на Землю. Впрочем, понятно, что у Чехова просто совсем другое мерило каторжной действительности, он смотрит через розовое пенсне на "романтиков большой дороги". Об офицерском обществе он пишет:

Главной причиной побегов с каторги он называет страстную любовь к родине, затем благородную тягу личности к свободе, потом упоминает голод и наказания, завершая список фразой

Кстати тоска по родине имеется и в причинах сахалинской чахотки. Чехов - доктор... ему можно верить. Можно? ))
А как относиться к этим заявлениям:

Что вы хотите, ведь "русские, принеся на остров свободу, забыли принести рис".

После "Сахалина" Чехов никогда не будет для меня прежним. И я не уверена, что хотела знать его с этой, трогательно-романтической, стороны.

Свеча на ветру. Окончание.
Так и не разобравшись, как же редактируются отзывы, решил просто вставить новый-старый текст.

«Погрузись и отпишись». Перепостить свой отзыв на «Сахалин» я решил по двум причинам. Первая – мне очень понравилась книга. В том числе своей ну как бы актуальностью (нет, не той, что сразу на ум приходит, другой). И мне очень нравится свой отзыв, который, как мне показалось, вполне себе вписывается в эту мою маленькую литературную мини-игру.
Вторая причина чуть сложнее. Не замечали ли вы такую вещь: есть талантливый, как минимум писатель. Но его общественная позиция ну как бы особая, не в тренде. Потому – нерукопожатый у большинства. Я называю это паганизацией: первобытным суеверием по сути, когда прикасаться к чему-то, пусть и хорошему, и красивому, нельзя, табу. Никакой рациональной причины (первобытная архаика – какая тут рациональность?!) в нераздельности мух и котлет по принципу «назло бабушке отморожу уши», пусть и пох…но отморожу!
Так вот, в своем отзыве я упомянул явление, бывшее на каторжном Сахалине. И называлось оно – майдан. Не с большой буквы «М», а прописной. Ничего иного, кроме майдана с маленькой буквы я не имел в виду. И не имею сегодня. И завтра тоже. Но вот что-то терзают меня смутные сомнения – не паганизация ли туточки затесалась? Сродни тому, как если кто-то из советских актеров-режиссеров уезжал на Запад, фильмы с их участием немедленно клались на полку. Даже самые правильные и самые замечательные. Вот как-то так.

Первый урок «ОС»: как говорить о боли.
Второй урок «ОС»: как написанное вызывает общественные реформы.
Третий урок «ОС»: как писать о власти не пресмыкаясь и не м….

Для чего это вообще нужно было Чехову? Успешному, себе и всем уже всё доказавшему, ехать на край света. Ехал на свои, жил на свои. Не был ангажированным. Так и ехать-то пришлось как! Транссиб ещё только обсуждался. Мало кто знает, но главные возражения по Транссибу были от…Министерства внутренних дел! Угадайте с трех раз о причинах. Крамола быстро распространяться будет! О «вечно русском» поговорим ниже.
В ту пору о «слезе ребенка» было известно повсеместно. От Владивостока до Сан-Франциско, но не через Тихий океан, а по русскому, особому пути. По ходу солнца. А поскольку с «нравственным чувством» у классиков было всегда хорошо, то и собрался АП в путь-дорогу, ведомый этим самым нравственным чувством. Уезжал успешным литератором. Вернулся русской совестью.

«Сахалин» - достаточно объемное произведение. Но чувство чеховской лаконичности, возникающее с самого начала, остается до самого конца. Удивительно: много текста, много слов, много фраз и предложений, много статистики, - почему всё так лаконично? Возьмем для примера предложение на 4 строки и попробуем убрать хоть одно «лишнее» слово (помните, как у Формана в «Амадеусе» Сальери предлагает Моцарцу убрать «лишние» ноты?): «По-видимому, у японцев, после того как они познакомились с островом, возникла мысль о колонии, быть может даже сельскохозяйственной, но попытки в этом направлении, если они были, могли повести только к разочарованию, так как работники из японцев, по словам инж. (так в тексте) Лопатина, переносили с трудом или вовсе не могли выносить зимы».

Но чеховский текст почти предельно информативен. АП проводит, по собственной инициативе, перепись всего каторжного населения. Разработанные самим АП карточки для переписи просты и лаконичны (!), но зафиксировали всё – и цифирь (сколько, кого, чего), и качество «людского материала». Во многом текст «Сахалина» как бы расшифровка впервые в истории русской колонизации острова проведенной переписи (например, очень много места посвящено семейным отношениям, браку, отношениям «свободным» между мужчинами и женщинами).

Ещё два слова о переписи, точнее, о взаимоотношениях Чехова с властью. Никаких специальных разрешений у писателя не было, но генерал-губернатор Приамурского края барон А.Н. Корф дал карт-бланш на любые действия АП на Сахалине: любые посещения, доступ к любым документам, разговор с любыми людьми. Кроме политических, числа коих было 40, однако, по словам самого АП, он виделся со всеми. Чехов пишет о власти, а точнее, о конкретных людях во власти, предельно объективно, совершенно четко разделяя личные качества чиновников и пороки самой каторжной системы. Собственно, он не изменяет своим принципам: по должности – чиновник, по сути – честный человек. Так он и пишет. Бывает и иначе: по должности – чинуша и по сути – гниль. Так и пишет.
Конкретики в «Сахалине» - не перечесть. Но хотелось бы о вечном… Начну с широко известного сегодня…майдана. С прописной буквы.

Что такое майдан на Сахалине в ту пору? Не догадаетесь ни в жись! Цитирую: «Майдан – это ИГОРНЫЙ ДОМ, маленькое Монте-Карло, развивающее в арестанте заразительную страсть к штоссу и другим азартным играм». Далее: «Арестант, имеющий и любящий деньги и пришедший из-за них на каторгу, кулак, скопидом и мошенник, берет на откуп у товарищей-каторжных право монопольной торговли в казарме, и если место бойкое и многолюдное, то арендная плата, поступающая в пользу арестантов, может простираться даже до нескольких сотен рублей в год». Кто такой майданщик? «Майданщик, то есть хозяин майдана, официально называется парашечником, так как берет на себя обязанность выносить из камер параши, если они есть, и следить за чистотою».
Но не только это узнаваемо на страницах «Сахалина».

Как насчет частно-государственного партнерства? Да легко! Частная компания «Сахалин», г.Санкт-Петербург, разумеется, заключила договор с властью на разработку дуйских угольных копей. Угадайте с трех раз по поводу одностороннего исполнения и, соответственно, одностороннего неисполнения своих обязательств. Кто – исполняет, вопреки здравому смыслу и финансовой целесообразности, а кто – не исполняет данный договор? Вот именно, как и сейчас: казна платит Обществу с неограниченной безответственностью «Сахалин» всё, что только можно себе представить. А в ответ.. а в ответ «неисполнение» или «ненадлежащее исполнение» своих обязательств со стороны эффективного собственника!

А ещё есть (был) и свой Чикатило-каторжанин с 60-ю загубленными им душами.
А ещё был туннель, который построили без инженерной подготовки (!!!), получившийся в результате кривым и непригодным для эксплуатации. И получилось как всегда: «На этом туннеле превосходно сказалась склонность русского человека тратить последние средства на всякого рода выкрутасы, когда не удовлетворены самые насущные потребности. Рыли туннель, заведующие работами катались по рельсам в вагоне с надписью «Александровск-Пристань», а каторжные в это время жили в грязных, сырых юртах, потому что для постройки казарм не хватало людей».

Настоятельно рекомендую всем, кому по-настоящему интересна русская колонизация восточных земель, изучить VIII часть «Сахалина», где по-чеховски лаконично, но абсолютно содержательно, на огромном количестве примеров, автор говорит о колонизации Сахалина русскими людьми. На мой взгляд, эта часть – вообще центральная в произведении. Все многочисленные примеры, описания, наблюдения, размышления, - всё это обобщено в этой части книги, являющейся наиболее академичной, но академичной по-чеховски, яркой, убедительной.
Упрощенный, по-большевицки, взгляд на царскую каторгу как дубинноголовый беспросветный мрак, не отражает сложностей каторжной системы со своими «Положениями», регламентирующими, например, количество рабочих часов в неделю; со своими «Уложениями» по санитарным нормам содержания каторжан; со своей пусть неповоротливой, но системой материальных выплат, по сути – социальных пособий, которых было не так мало. Читать это, как минимум, чрезвычайно интересно!

Но, разумеется, каторга – есть каторга. Это – максимальная степень несвободы. Это – тяжелые природные условия. Это – повторюсь, неразворотливость государственной казенной машины, когда, например, срок закончился в апреле, а объявляют каторжанину об этом в…октябре! Чехов пишет: «…а кругом ни одной живой души, ни птицы, ни мухи, и кажется непонятным, для кого здесь ревут волны, кто их слушает здесь по ночам, что им нужно и, наконец, для кого они будут реветь, когда я уйду. Тут, на берегу, овладевают не мысли, а именно думы; жутко и в то же время хочется без конца стоять, смотреть на однообразное движение волн и слушать их грозный рев». Это – край земли, дальше идти некуда! Тоска и жуть. То поколение русских людей, отбывавших каторгу во времена Антона Павловича, к сожалению, не было последним для русских людей, для россиян.
Хоть и далекая та земля, «но страшно нашенская».
Да будет так!

Во время чтения невольно сравнивала этот роман с романом Евгении Гинзбург "Крутой маршрут" . Да, возможно, сравнение неуместно. Как можно сравнивать великого Чехова. Но увы и ах.
Темы романов перекликаются: и тот, и другой - о каторжниках, только из разных эпох. И сравнение это получилось в пользу "Крутого маршрута". Насколько он был красочный, живой и динамичный, настолько же "Остров Сахалин" мрачен, безлик и тягуч. Простите, Антон Павлович, обязательно буду читать другие ваши произведения, но это не осилила.

Я малознакома с творчеством Антона Павловича, читала только «Вишнёвый сад». Но думаю, что «Остров Сахалин» не типичное для него произведение. (Хотя, может, я и ошибаюсь.)

В январе 1890 года, будучи уже известным писателем, Чехов отправляется в путешествие на Сахалин. Читая его путевые заметки – сухие, без прикрас, – мы знакомимся с жизнью и бытом острова, куда, начиная с 1875 года, отправляли на каторгу.

Читать было тяжеловато, не хватало художественности. «В городе N проживало 100 человек: 70 мужчин и 30 женщин. Семейных 40, из которых в законном браке 20» – это вгоняло в сон. Однако, было крайне забавно видеть наш российский характер.

Все высшие чины не знакомы с «жизнью несчастных», видят её в радужном цвете: никто не лишён надежды сделаться полноправным; каторжные работы не тягостны. Цепей нет, часовых нет, бритых голов нет. При этом они не видят голод, повальную проституцию ссыльных женщин, жестокие телесные наказания, так как всё это умело скрывается. И если каторжный жалуется на плохой хлеб, или крестьяне на неплодовитость земли, высшим чинам всё преподносится более лучезарно. Замкнутый круг.

Развитая японцами рыбная ловля, перейдя в руки русских, пришла в упадок. Нет специалистов: ни в управлении колониями, ни в сельскохозяйственных работах. «Колония называется исправительной, но таких учреждений или лиц, которые специально занимались бы исправлением преступников, на Сахалине нет; нет также на этот счёт каких-либо инструкций и статей в “Уставе ссыльных”.»

Это всё наше «авось и так сойдёт» да «Царь-батюшка далеко, не увидит» в чистом виде. И самое смешное (или нет?), что ничего не изменилось с XIX века.

Цитата: "Небо по целым неделям бывает сплошь покрыто свинцовыми облаками, и безотрадная погода, которая тянется изо дня в день, кажется жителям бесконечной. Такая погода располагает к угнетающим мыслям и унылому пьянству. Под ее влиянием многие холодные люди стали жестокими, а многие добряки и слабые духом, не видя по целым неделям и даже месяцам солнца, навсегда потеряли надежду на лучшую жизнь"

Впечатление: Книгу взяла слушать, так как в новогоднем вызове мне посоветовали книгу в жанре антиутопии с таким же названием, но уже "переписанную (Веркин) и во многих рецензиях есть отсылка на Чехова с его островом..
Книга в аудио формате 16 часов вышла, но очень не понравился диктор, очень много ошибок в произнесении, никакой интонации и нечетко передан дух "полевых записок".

В качестве исторической сводки книга была интересна, так как это живой взгляд на каторгу в России, еще одно "дно", но уже Чехова.

О чем книга: Это полевой дневник Чехова об Острове Сахалин, о каторге, ее устройстве, о быте, жизни, перепись, в общем все, что есть в жизни человека, но с определенной спецификой.

Читать\не читать: на любителя, для меня скорее нет

Это поразительно: кто после Ивана Грозного был где-то восточней Казани?

Это поразительно: даже непоседа Петр Великий никогда не был даже в Казани.

Совсем не поразительно: Романовы. Александром III, первым из династии, принял решение отправить будущего Николая II в поездку по стране - ну, надо же посмотреть как там холопы "на местах" живут.

Думаете, это - всё?

Нет, не всё! Вечная проблема всех властителей России, ну, или почти всех - им всегда не везет с народом. Реформаторы из Временного правительства были столь же далеки от реальной страны, как и большевики в первые годы после Революции. Далеки не только от реальной страны - от реальной жизни: нужно напомнить, что в полном соответствии с доктриной, было отменено вековое проклятье человечества: денежные знаки. И товарные отношения прицепом. А через чуть более 60 лет Юрий Владимирович Андропов сказал фразу, вынесенную в заголовок: не знаем мы ещё страны, в которой живем. Думаете, это - всё? Ага!

Я уже не говорю о реформаторах 90-х и о той же доктринальной зашоренности, что у большевиков первых лет после Октября - что о них говорить? В Великую Отечественную страна потеряла 30% ВВП, в 90-е - 50%. Сурков в одном из интервью признался, что главной проблемой людей Кремля уже в нулевые - "мы не знаем реальной страны".

Почитайте Чехова. почитайте "Из Сибири". Вещь - поразительная, поразительная! Сказать, что дорога на Сахалин была экстримом - ничего не сказать. По сути в конце 90-х века 19 не коммуникации. ни мосты и дороги объединяли страну, нет: живая плоть русского народа. Понравится кому-то, не понравится, но под русским народом я понимаю не этническую принадлежность - принадлежность цивилизационную. Сколько украинских косточек осталось и в Сибири, и по дороге туда! Сколько польских, литовских, татарских... не суть. И не вся правда только в этих косточках: выжившие, дошедшие по Великого океана, совершили немыслимое: освоили необъятную, чудовищно огромную территорию. Русским только предстоит в 21 веке обустроить не только великую Сибирь - Великую Россию.

Что сейчас мешает? Прямо скажу: не наворовались пока. Это - раз. Но по всем признакам лавочка начинает прикрываться. Нет, не в силу вдруг проснувшихся добродетелей в душах принимающих решения - денег нет, пиз...ц. Надо что-то делать.

Причина номер два: прямо скажем - умишка пока не хватает как сделать это. В оправдание: нет в мировой истории подобного опыта освоения таких территорий в таких природных условиях. Ни у кого. Великая американская нация - да, да, освоила огромную территорию. Да - жарко, да - пустыни. Но у нас - это трандец. Минус 40, а мужики хреначат на бульдозерах, тракторах и машинах. "Кругом 500", - пел Владимир Семенович. Не хватает тяму - так народ говорит в подобных случаях. Не хватает. И нет в моих словах никакой русофобии, а есть знание. Чего? А того: мой близкий друг в Москве по ходу жизни общается с одним силовиком, который в теме некоторых тем. Так вот, тот сказал: если бы в России до дорог доходило хотя бы 50 процентов, европейские дороги показались бы проселочными.

При чем здесь всё сказанное? Где Чехов? А вот в моих-то словах Антон Павлович и есть. Читатель, если ты дошел до этого места моего отзыва, пожалуйста, дай мне слово, что прочтешь "Из Сибири". Напиши в комментах, или как там называется: прочту! Чтобы понять: это изменилось, это - ещё на сто лет. Как Чехов пишет о людях, как пишет о Сибири, о дорогах, природе и судьбе, не, не так: Судьбе! А попробуй не напиши о ней, когда ямщики чуть себя не угробили, и наше национальное достояние заодно: сшиблись на встречных курсах. И это - посреди Сибири.

Я позволю себе цитирование не в соответствующих разделах, а здесь, в тексте отзыва.

"По сибирскому тракту, от Тюмени до Томска, нет ни поселков, ни хуторов, а одни только большие села, отстоящие одно от другого на 20, 25 и даже на 40 верст. Усадеб по дороге не встречается, так как помещиков здесь нет; не увидите вы ни фабрик, ни мельниц, ни постоялых дворов… Единственное, что по пути напоминает о человеке, это телеграфные проволоки, завывающие под ветер, да верстовые столбы".

"Горница – это светлая, просторная комната, с обстановкой, о какой нашему курскому или московскому мужику можно только мечтать. Чистота удивительная: ни соринки, ни пятнышка. Стены белые, полы непременно деревянные, крашеные или покрытые цветными холщовыми постилками".

"Немудрая живопись, но здешнему крестьянину и она не под силу. Девять месяцев не снимает он рукавиц и не распрямляет пальцев; то мороз в сорок градусов, то луга на двадцать верст затопило, а придет короткое лето – спина болит от работы и тянутся жилы. Когда уж тут рисовать? Оттого, что круглый год ведет он жестокую борьбу с природой, он не живописец, не музыкант, не певец. По деревне вы редко услышите гармонику и не ждите, чтоб ямщик затянул песню.
Какие хорошие люди! Пока я пью чай и слушаю про Сашу, мои вещи лежат на дворе, в возке. На вопрос, не украдут ли их, мне отвечают с улыбкой:
– Кому же тут красть? У нас и ночью не крадут".

"И в самом деле, по всему тракту не слышно, чтоб у проезжего что-нибудь украли. Нравы здесь в этом отношении чудесные, традиции добрые.
О грабежах на дороге здесь не принято даже говорить. Не слышно про них".

"Ехать, пожалуй, было бы сносно, если бы не мосты. Около каждого моста нужно вылезть из тарантаса и становиться в грязь или в воду; чтобы въехать на мост, нужно сначала к его приподнятому краю подложить доски и бревна, которые разбросаны тут же на мосту".

"Иртыш широк. Если Ермак переплывал его во время разлива, то он утонул бы и без кольчуги. Тот берег высок, крут и совершенно пустынен.... мутные валы с белыми гребнями со злобой хлещут по нем и тотчас же отскакивают назад, точно им гадко прикасаться к этому неуклюжему, осклизлому берегу, на котором, судя по виду, могут жить одни только жабы и души больших грешников. Иртыш не шумит и не ревет, а похоже на то, как будто он стучит у себя на дне по гробам. Проклятое впечатление!"

"Петр Петрович приподнимает голову и смотрит на меня.
– Я вот что хочу вам объяснить… – говорит он вполголоса, чтобы хозяин не услышал. – Народ здесь в Сибири темный, бесталанный. Из России везут ему сюда и полушубки, и ситец, и посуду, и гвозди, а сам он ничего не умеет. Только землю пашет да вольных возит, а больше ничего… Даже рыбы ловить не умеет. Скучный народ, не дай бог, какой скучный! Живешь с ними и только жиреешь без меры, а чтоб для души и для ума – ничего, как есть! Жалко смотреть, господин! Человек-то ведь здесь стоящий, сердце у него мягкое, он и не украдет, и не обидит, и не очень чтоб пьяница. Золото, а не человек, но, гляди, пропадает ни за грош, без всякой пользы, как муха или, скажем, комар. Спросите его: для чего он живет?"

"Взгляните-ка вы на нашу литературу по части тюрьмы и ссылки: что за нищенство! Две-три статейки, два-три имени, а там хоть шаром покати, точно в России нет ни тюрьмы, ни ссылки, ни каторги."

"Тяжело ехать, очень тяжело, но становится еще тяжелее, как подумаешь, что эта безобразная, рябая полоса земли, эта черная оспа, есть почти единственная жила, соединяющая Европу с Сибирью! И по такой жиле в Сибирь, говорят, течет цивилизация!"

"Не знаю, к счастью или к несчастью для сибирского тракта, заседатели недолго сидят на одном месте; их часто меняют. Рассказывают, что один вновь назначенный заседатель, прибыв в свой участок, согнал крестьян и приказал им копать по сторонам дороги канавы; его преемник, не желая уступать ему в оригинальности, согнал крестьян и приказал им зарывать канавы. Третий распорядился в своем участке покрыть дорогу слоем глины в пол-аршина. Четвертый, пятый, шестой, седьмой – каждый постарался принести в улей свою долю меда…
В продолжение всего года дорога остается невозможной: весною – грязь, летом – кочки, ямы и ремонт, зимою – ухабы."

"Не в обиду будь сказано ревнивым почитателям Волги, в своей жизни я не видел реки великолепнее Енисея. Пускай Волга нарядная, скромная, грустная красавица, зато Енисей могучий, неистовый богатырь, который не знает, куда девать свои силы и молодость. На Волге человек начал удалью, а кончил стоном, который зовется песнью; яркие, золотые надежды сменились у него немочью, которую принято называть русским пессимизмом, на Енисее же жизнь началась стоном, а кончится удалью, какая нам и во сне не снилась. Так, по крайней мере, думал я, стоя на берегу широкого Енисея и с жадностью глядя на его воду, которая с страшной быстротой и силой мчится в суровый Ледовитый океан. В берегах Енисею тесно. Невысокие валы обгоняют друг друга, теснятся и описывают спиральные круги, и кажется странным, что этот силач не смыл еще берегов и не пробуравил дна".

"Сила и очарование тайги не в деревьях-гигантах и не в гробовой тишине, а в том, что разве одни только перелетные птицы знают, где она кончается."

"Впереди, все-таки знаешь, будут Ангара и Иркутск, а что за лесами, которые тянутся по сторонам дороги на север и юг, и на сколько сотен верст они тянутся, неизвестно даже ямщикам и крестьянам, родившимся в тайге. Их фантазия смелее, чем наша, но и они не решаются наобум определять размеры тайги и на ваш вопрос отвечают: «Конца нет!» Им только известно, что зимою через тайгу приезжают с далекого севера на оленях какие-то люди, чтобы купить хлеба, но что это за люди и откуда они, не знают даже старики".

Знаете, кто вместе с россиянами будет осваивать Сибирь? Европейцы. По тому же типу, что был заведен ещё Петром Великим: переселение, компактное проживание (на первых порах), соответствующий порядок. В Европе, судя по происходящему, аборигенам долго не удержаться. Имхо.

Ю а велком!

Не зря всю свою сознательную жизнь я подспудно боялась приступить к этой книге. Любя Чехова тем не менее интуитивно обходила этот том стороной, с удовольствием читая о путешествиях - откладывала книгу на потом.
Вынуждена признать не зря, в детстве я бы вряд ли пробралась даже через первые страницы, даже сейчас мне, взрослой, потребовалось несколько месяцев, чтобы, перескакивая с аудио на текст, продраться через этот сборник. Картинки что ли включили бы, ей богу.
Думаю, для многих не секрет, что в биографии Антона Павловичи кроме медицинских штудий, сотрудничества с газетами и журналами и, конечно же, драматургии было ещё довольно длительное (особенно по современным меркам) путешествия на Сахалин, в писательском плане переродившееся в цикл путевых очерков "Из Сибири" и глобальный труд "Остров Сахалин".
В принципе, я знала, что основное внимание Чехов уделил описанию сахалинской каторге, но всё-таки ждала текста более литературного и описательного. Тут автор меня разочаровал, не только сам серьёзно закопавшись в статистику и прочие современные ему публикации, но и заставив погрузиться в эти данные наивного читателя. То есть недостаточно было сказать, что в какой-то момент можно было разглядеть очертания острова, но скрупулёзно указать, что лежит он "от 45°54’ до 54°53’ с. ш. и от 141°40’ до 144°53’ в. д.", а потом ещё каждый чих распространить, послав то к публикации в какой-нибудь "Морском сборнике", то к монографии о сахалинской фауне, то к правительственным извлечениям.
Конечно, Чехов не был бы Чеховым, если в текст не врывались коротки и точные зарисовки быта и нравов или даже по-чеховски ироничные портреты местных жителей , но всё-таки подавляющая часть при всей исторической ценности (сейчас) и практической (тогда) это невероятно скучное и удручающе подробное исследование.
Однако, и среди этого засилия сухой незнакомой географии и нудной статистики в книге была глава, от которой невозможно оторваться, при чтении которой скука сменилась настоящим ужасом: шестнадцатая и семнадцатая главы, начинаясь с состава каторжного населения по полам последовательно разбирает всё вопросы, связанные, если можно так выразиться в контексте каторги, с семьёй. В чтении об организации наказаний вообще приятного мало, но по сравнению с тем, как в тот период была устроена жизнь каторжных ли или отправившихся вслед за мужем женщин - судьба какого-нибудь прикованного к тачке бедолаги - цветочки.
Как пишет Чехов: "Лет 15–20 назад каторжные женщины по прибытии на Сахалин тотчас же поступали в дом терпимости". Во времена Чехова, кажется, оформлено это было не столь радикально, каторжные просто просили отпустить им рогатого скота для млекопитания и женского пола для устройства внутреннего хозяйства. Никаких домов терпимости, сплошное радение о судьбах каторжан:

А попытки сопротивляться устоявшимся подрядам, так "одна женщина во Владимировке не захотела идти в сожительницы и заявила, что она пришла сюда на каторгу, чтобы работать, а не для чего-нибудь другого" - это вызовет всеобщее недоумение. То есть фактически у женщин, попавших на каторгу, вне зависимости от преступления путь был один. Дальше как снежный ком: злоупотребление алкоголем, продажа собственных детей.
Впрочем, тут есть ещё один интересный аспект: то, что Чехов называет "незаконным браком" или сожительством, которое не встречало осуждения даже в среди духовенства и было очень распространено. В тяжелых условиях совместное ведение домашнего хозяйства всегда проще, к тому же, думается, всё-таки лучше быть хоть в каком-то виде хозяйкой, чем в любом проституткой. Отсутствие надлежащего оформления связано со сложностями получения развода в то время. И дело не в церковных правилах, как я поняла, в таких случаях она не возражает против развенчания, но это не так просто оформить. Это Чехов сюда добирался из Москвы три месяца, сложно представить, сколько будет кочевать бумажка с запросом, к тому же, есть и другие факторы:

На фоне неустроенности, голода, отсутствия перспектив, внятной работы Антон Павлович фиксирует на Сахалине довольно высокую рождаемость и, соответственно, удручающую судьбу детской части населения (вещи очевидные всем, кроме некоторых нынешних инициаторов от властьпридержащих), от которой не спасает в том числе и помощь от государства или благотворителей:

В настоящее время дети беднейших поселенцев и каторжных получают от казны так называемые «кормовые»: детям от одного года до 15 лет выдается по 11/2, а круглым сиротам, калекам, уродам и близнецам по 3 рубля в месяц. Право ребенка на эту помощь определяется личным усмотрением чиновников, которые слово «беднейший» понимают каждый по-своему; полученный 11/2 или 3 рубля тратятся по усмотрению отцов и матерей.

Лично мне, думаю, было бы куда интереснее читать адаптированное издание, что-то, опирающиеся на работу Чехова, но чуть более сконцентрированную, воспеваемой Чеховым краткостью тут и не пахнет, и уж точно снабженную иллюстративным и картографическим материалом. А в этом издании даже примечания в формате "к странице такой-то", о каких дополнениях речь.