Двойник. Господин Прохарчин

Это что я только что дослушала? Совсем странный ранний Достоевский.
У робкого мямли, петербургского чиновника Якова Петровича Голядкина объявился наглый и нахальный двойник. Казалось бы, предшественник "Джекила и Хайда", но природа двойничества не объяснена. Голядкин посещает немецкого доктора, носит в кармане склянки с лекарствами. Возможно, двойник - галлюцинация?
Сюжет рыхлый, как невнятная речь Голядкина. Устно он выражается витиевато и бессмысленно, письменно с большим смыслом, но с избытком канцеляризмов даже в личной переписке. В тумане и слякоти привычной иронии Достоевского не заметила. Только в начале смешно болтал и сердился вскипевший самовар. У бытового предмета ясности и целей своего предназначения поболее будет, чем у как бы мыслящих людей.
Достоевский определённо не любит немцев и евреев. О последних негатив в поздних романах. Здесь же упоминание ростовщичества, зато немцы глупы, непонятливы, одноглазы и вообще шельмы порядочные. Что тогда они забыли в столице чужой страны с ужасным климатом?..
Лет десять назад уже пыталась слушать "Двойника" в исполнении Сергея Гармаша, тогда вообще не пошло. Думаю, актёр был ни при чём. Сейчас слушала Семёна Ярмолинца, (он много програмной классики начитал), слушала на значительном ускорении. И это тоже не от чтеца зависело.
Осталась равнодушной к чиновничьим дрязгам, зато давний гештальт закрыт.
P.S. Разве интриган не без т пишется? В электронном тексте и в аудиоверсии т слышалась отчётливо.

В данном юмористическом рассказе на примере господина Прохарчина начинает формироваться образ будущего "подпольного человека" Достоевского - героя едва ли комичного. Образ страшный в своей гротескной пустоте и мелочности, невольно заставляющей читателя вспомнить об Акакии Акакиевиче Гоголя. Жалкий, забитый маленький человек, занимающийся болезненным накопительством и в итоге умирающий от маниакальных страхов -господин Прохарчин является героем не столько комичным, сколько пугающим.

Характерный для Достоевского тонкий психологизм, обнажает глубоко больную натуру главного героя, накопленные богатства которого, оборачиваются против него самого. И снова читатель наслаждается великолепным слогом и искрометным, тонким, а в чем-то даже и едким юмором. Еще один персонаж Достоевского с " головой фантастического направления", из которого в будущих произведениях писателя вырастут герои куда более пугающие в своей болезненной скупости и алчности.

У Достоевского вообще не всегда всё плохо было, если кто не в курсе – всё-таки прозвище «русский Ницше» не всем подряд давали - хотя и это не сказать, что комплимент, а всё равно успех и признание. Родился Ф.М. в бедной семье – папа был лекарь, а мама из купеческого рода, детей в семье было восемь, и Фёдор был вторым. Читать и писать учился по Ветхому Завету, потому что книг в доме особо и не было. Это тяжёлое в каком-то смысле детство читатель с успехом найдёт на страницах «Братьев Карамазовых» или там в «Подростке», потому что все писатели пишут о себе, даже если пишут не о себе (тут бы что-то вставил Ницше, но речь не о нём).

А о том, что был у Фёдора Михайловича двойник.

Появился он, конечно, не сразу, а где-то в том месте, когда папа отправил Фёдора и его старшего брата Михаила учиться на инженеров, хотя оба хотели учить литературу, читать книжки и быть поэтами или писателями, но папа был непреклонен, в конце концов, хватило «Ветхого Завета» в детстве – и сказал, чтоб не дурили, а учили, что папа сказал. Где-то здесь у Фёдора Михайловича очевидно и случилось некоторая встреча с Фёдором Михайловичем-2, который «сочинял роман из венецианской жизни» и «мечтал о поэзии и поэтах», тогда как Фёдор Михайлович-1 учил математику, физику и был зачислен полевым инженером-подпоручиком куда-то там в Петербурге. Потом, видимо, Ф.М.-1 и Ф.М.-2 крупно повздорили, инженерия была заброшена вместе с чином в мрачную Неву, родился Фёдор Михайлович, почти как женщина, которая поёт, только мужчина, который пишет. Ф.М. начал много-много переводить, стал зачитывать свои сочинения в литературном кружке Белинского и даже дочитал им всем до конца своих «Бедных людей». Это был успех, а «Бедные люди» все запомнят как невероятный прорыв, «Новый Гоголь», многочисленные публикации, новое слово в литературе. Один Фёдор не хотел сокращать огромный текст романа, но другой всё-таки сократил. Дальше, конечно, по нарастающей – второй, который всё сокращал, потолкался в кулуарах с Тургеневым, а всё потому, что тот вообще не оценил «Двойника» (в общем-то, как и вообще все остальные), хотя первый Фёдор говорил второму, что фигня какая-то, Федя, получается, уже и Одоевский даже читать такое не станет – что за история, Федя, такая, один титулярный советник Голядкин встречает точно такого же второго и второй этот такой м**ак, пардон за мой французский, что первого отовсюду взашей и пинками выгоняют, кто же в это поверит, да он же явно шизофреник. Однако второму Фёдору всё страшно нравилось и он даже писал брату Мише о своём таланте, даре, который надо ценить, но потом в другом письме тому же брату Мише уже второй Фёдор злорадно напишет, что Голядкин это ужас что такое и зачем я вообще его сочинил, сожгу-ка к чертям собачьим, в самом деле.

Такой вот «Двойник».

Тут и с остальными приятелями в литературном окружении пошли споры да ссоры, и уже после Тургенева, Ф.М. толкался в кулуарах с Некрасовым, а тот вообще большой любитель кулаками махать. Но пока один Ф.М. толкался с Некрасовым, второй познакомился с Гончаровым, а там уже и новый лит.кружок организовал и написал «Белые ночи» и только-только вроде всё наладилось, как тут второй Ф.М. опять учудил и вот уже арест, тюрьма, допросы, каторга, ссылка, наказание без преступления и вообще, расстрел, и вот стоят все такие и ждут вердикта на плацу, а голос произносит, что казнь, а потом, что помилование. Конечно, что тут говорить – нельзя так над людьми издеваться, и один из знакомых Ф.М. сошел с ума прямо там, на морозе (было кстати 22 декабря), а Ф.М., который всегда всё подмечал для своей литературы, опять потом напишет про это в «Идиоте», потому что он же писатель, и хотя в этом месте у него произойдёт окончательный раскол личности и начнутся падучие (эпилепсии), поэтому его, в общем-то, освободят, а потом Николай первый умер, а Александр второй абсолютно точно что-то подозревал за этим писателем и даже слежку приставил (или не приставил, но Фёдор Михайлович всех уверял, что за ними следят-с).

Потом тот Ф.М., который всегда любил литературу, всё-таки женился, но тот, который был инженером, устроил очередную порцию припадков и любовь даже прошла, жена страдала от нелюбви, а Ф.М. от скуки брака, а ещё, если современники раннего периода помнили Ф.М. не сильно верующим, здесь, в конце века, Достоевский стал отчаянно религиозен и всё Богу молился, пока другой писал, второй начал поигрывать в азартные игры. Падучую свою поехали оба лечить в Европу, и пока один грелся в источниках, второй проиграл почти все деньги и подцепил какую-то бабу с дурацким именем, а первый от горя потом и про это роман напишет – «Игрок» называется. Жена такого не пережила и умерла, потом умер брат (который Михаил), и тут окончательно всё помутилось и первый Ф.М. начал писать как сумасшедший – вот тебе и «Преступление и наказание» и всё остальное, особенно «Братья Карамазовы», всё опять стало плохо и даже сын умер где-то между романами и было уж всё – и очередные сканадльчики, и депрессия, и рулетка с алкоголем, даже один был замечен в антисиметизме, хотя второй вообще-то всё отрицал, но тут тот, который всегда любил литературу, выступил с Пушкинской речью и это опять был успех и фурор, хотя другой Ф.М. ему сразу сказал – какой такой Пушкин, что за сукин сын, триста на чёрное, каналья. И единственным произведением, которое хоть как-то на всё это намекало, был этот самый «Двойник», где было почти всё то же самое, только, конечно, хуже – просто Ф.М. тогда был моложе и ему нравилось писать мрачновато, плюс ещё концовку открытую оставил, да и вообще в тексте намёков накидал и на раздвоение сознания, и на удушье, и на мрак невских глубин, всё, словом, как Достоевский любил и практиковал, только критики, конечно, так этого и не поняли, хотя он старался.

А потом он умер и никого не стало, кроме вечного эха гения, про которого вообще никто не может сказать что-то однозначное, а всё почему.

...Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И разбитое зеркало…

(Сергей Есенин)

Порою мне кажется, что все ключевые персонажи вселенной Достоевского только тем и занимались, что пытались разглядеть самих себя в осколках разбитых зеркал, мучительно осознавая нецелостность своей натуры, ее чрезмерную сложность, никак не вписывающуюся в какие-либо рамки и границы и постоянно меняющуюся, подобно быстрому потоку бурной реки или обрывистому мышлению сумасшедшего. Но (что важно)- все они были совершенно здоровы, не писал Достоевский о психически больных людях. Они казались, порою, такими (для не слишком внимательных читателей), но, в действительности, были нормальными и даже гармоничными в своем странном двойничестве. И я уже привыкла смотреть в души его героев как в бездонную бездну, снова и снова понимая, что мы способны лишь разглядеть отдельные тени, а до сути нам не добраться. Разве что когда-нибудь и кто-нибудь…

Данная повесть Достоевского обескураживает своим нестройным и, во многом, сюрреалистичным содержанием. Главный герой, попавший в причудливый лабиринт собственного разума, с легкостью утягивает за собой и читателя, тщетно стремящегося понять, кто есть кто в этом произведении: кто уже утратил разум, а кого это только ожидает; кто реален, а кто иллюзия, призрак, плод воображения или даже коварный брат близнец. Ловите, ловите, все равно за гением Достоевского никому из нас не угнаться и эта повесть одно из лучших тому доказательств.

Достоевский слишком хорошо понимал опасность и сложность двойничества (причем, на собственном опыте). И вовсе не в смысле душевных расстройств, а, скорее, в смысле устройства его мышления. Это двойственность пронизывает все творчество Федора Михайловича и всю его жизнь, она причудливым образом возрождается из раза в раз в персонажах самых разных его произведений. Никто из героев Достоевского не определен до конца, никто не целостен на 100%, все они носят в себе целые миры и, порою, десятки самых разных личин.

Воспринимать «Двойника» лучше всего подсознательно. И это именно то, что следовало сделать со своею жизнью главному герою. Он все стремился логически подходить к делу, понять, определить, разобраться со своим столь своеобразным «братом», а позднее уже и пристыдить того, победить, уничтожить. Голядкин только и хотел, что сохранить свое место, свою жалкую жизнь, привычный порядок вещей - вот чем он занимался. Герой этот кажется довольно простым и жалким, не более чем обычным маленьким человеком, давно знакомым нам по той же «Шинели». Но все это только на первый взгляд. В действительности, господин Голядкин вовсе не такой. Какой же он маленький, когда его амбиции не под одну шинель не спрячешь? Он ведь так многого хочет и так на многое надеется в тайне или совсем уж явно, перед всеми на виду. И самолюбие имеет вовсе не ничтожное и мечтает… Словом, все как любой обычный человек, ничем он не отличается от большинства. Его неумные амбиции и желания, загнанные «под ковер» неприглядной рутиной жизни, вырываются на поверхность в лице коварного «брата». Или, так только кажется? Может, раздвоенность тут вовсе не так проста? Не даром ведь мне все время казалось, что я не повесть читаю, а смотрю чей-то сон (в чем-то весьма похожий на мои собственные).

Периодами я думала, что Достоевский затеял какую-то странную и забавную игру с читателями, многое запрятал и усложнил так, что понять уж вовсе невозможно. Порою, я ловила себя на мысли, что читать «Двойника» очень тяжело и порывалась бросить несколько раз. Но неуемное желание узнать, чем же все в итоге кончится, делало свое дело. И вот как раз таки финал и радует в этой повести больше всего. Он именно таков, каков нам надобен (сказал бы по этому поводу Петр Верховенский). Он ничего не объясняет и не раскрывает, не показывает сути главного героя, не открывает завесу над его безумием, разумом или еще чем. Скорее, финал окончательно уносит читателя в страну гоголевского или кафкианского абсурда и их же недостижимой гениальности, оставляя нас неизменно восхищенными, но и не менее обескураженными. Тут мы идем все с теми же знакомыми дорожками «Процесса» и «Замка», мы ничего не находим (на уровне сознания), но на подсознательном уровне обретаем даже слишком много, отчего становится как-то не по себе и тень чужого двойничества уже вплотную подходит к тени твоего собственного и деликатно здоровается с ним за руку.

Вот ведь и так бывает- я, с юности полюбившая все произведения Федора Достоевского, которые прочла ,пишу, что это произведение мне не понравилось.
Сюжет вроде любопытный, но мне было неинтересно читать в этот раз. Может потому что язык здесь все таки отличается от более поздних произведений автора. Он какой то тяжелый. А уж когда начинает говорить главный герой , просто хочется закрыть произведение .Конечно такой язык у ГГ неспроста, ведь тут с первых страниц видно, что человек нездоров, и с каждой страницей все больше усугубляется его психическое здоровье, что и отражается на его мыслях и разговоре. Но и сам характер , это пресмыкание просто убивает .Желание читать о том, что же будет дальше пропадает практически сразу . Двойник, которого он встречает, после потрясения конечно совсем противоположность ГГ. До конца сохраняется интрига кто же он, хотя все вроде понятно, когда читаешь бред который приходит часто в голову героя. Итог на последней строчке в книге.
Я не буду перечитывать эту книгу однозначно, мне было скучно читать ее , и не зря книгу критиковали после ее полного опубликования. Она какая то немного недоработанная кажется, хотя автор и дорабатывал ее после .Неинтересно, в этот раз .

При всем моем уважении к Федору Михайловичу, но эта повесть прошла мимо моего сознания. Я приложила все усилия, чтобы понять происходящее и все равно вопросов осталось много.

Некий титулярный советник Яков Голядкин полностью зависит от мнения общества. Он все время старается всем угодить, ко всем подлизываться. Однажды, не попав на званый вечер. Если быть точнее, он пришел, но дальше порога его не пустили. В расстроенных чувствах он недоумевал, где мог так провиниться. Психическое расстройство оказалось таким сильным, что на следующее утро он увидел своего двойника, по характеру являющийся полной противоположностью.
После этого момента я запуталась, и мне стало скучно. По мне произведение спас Иван Литвинов. Насколько виртуозно было его чтение. Пару раз я даже засмеялась, так он смог правильно подобрать голос для главного героя.

"Двойник"

Ну, чудо и странность, там, говорят, что сиамские близнецы... Ну, да зачем их, сиамских-то? Положим, они близнецы, но ведь и великие люди подчас чудаками смотрели... А вот я сам по себе, да и только, и знать никого не хочу, и в невинности моей врага презираю. Не интригант, и этим горжусь. Чист, прямодушен, опрятен, приятен, незлобив...

- эта часть внутреннего бесконечного монолога Голядкина – ключ к пониманию повести о раздвоившемся вследствии пережитогого унижения сознании амбициозного и малодушного чиновника.

Действие повести происходит исключительно в рамках этого расщеплённого сознания, построившего свой собственный фантазм, успокаивающий отверженное, униженное "я" и одновременно удовлетворяющий всем тайным, скрытым порывам, в которых главный герой никогда не признался бы и сам себе .
Потребность Голядкина в постоянном диалоге с самим собой – основа, почва , на которой взрос его духовный клон. Поражает прогрессирующая с сюжетом неуклюжесть и тяжеловесность речи двуединого главного героя, призванная, должно быть, усилить впечатление от его неадекватности. Аллюзией на библейскую историю близнецов Иакова и Исава со спором о праве первородства, Достоевский проводит читателя через историю отношений Якова "Голядкина-старшего", становящегося всё более испуганной, отчужденной и загнанной жертвой, и Якова "подмененного", "подлого", "зловредного", "развратного", "вероломного" - успешного "Голядкина-младшего".

При чтении меня не покидало ощущение "кафкианской" атмосферы – этого абсурдного выжидания и безисходного бега по "кругу" и "присутствиям" собственного сознания, снов, присутствий и канцелярий, стремления вырватся и показать своё значительное "я" . Подумалось, что, по меньшей мере - Достоевский был предшественником не только экзистенциализма.

Произведение – поразительное, ни на что не похожее. Наверное, - это и есть признак "великости".

"Господин Прохарчин"

Прохарчин, человек хороший и смирный, хотя и не светский, верен, не льстец, имеет, конечно, свои недостатки, но если пострадает когда, то не от чего иного, как от недостатка собственного своего воображения

- и добавить к этому особо нечего, кроме того, что этот добротный рассказ, похоже, добавлен в сборник для того, чтобы не отпугнуть случайного читателя от Достоевского, показав, что автор пишет нормальным человеческим языком; а язык Голядкиных в "Двойнике", заполнивший всё полотно повествования, не более, чем язык персонажа.