Всякая подлинная жизненная судьба для человека — клетка, потому что она предлагает лишь один вариант, потому что границы ее жестки и определенны, и чем жестче ее границы, тем острее дает она почувствовать простирающуюся за ними беспредельность.

Я верю в жизнь со всем хорошим и плохим, что в ней есть, я благодарен ей за все. Я благодарен ей за тьму и свет, за сомнение и веру, за вечер и утро. У меня есть что-то одно, у моих братьев все остальное.

А то единственное, что имеет какое-то значение, существует где-то вне моего я.

Мне невыносимо, что жизнь столь огромна! Мне невыносимо, что она не имеет границ! Мне невыносимо мое одиночество в пространстве, у которого нет конца!

Что нам любовь, что нам жизнь, если все мы мертвы.

Мне думается, для того чтобы стать мертвым, то есть приобщиться к вечности, надо действительно что-то собой представлять. Надо стоять вне жизни и над жизнью в обычном смысле этого слова, а не быть у нее в подчинении.

Я был истинно живым. Поэтому я спокойно мог умереть. Просто умереть, и все.

Мгновения тишины — они принадлежат нам. Когда кто-то плачет — эти слезы принадлежат нам. Когда кто-то счастлив — радость принадлежит нам. В общем, когда происходит что-либо существенное — все это принадлежит нам. Истинно живо лишь то, что мертво.

Окружавшая их тьма была расцвечена всем тем, что они взяли с собой.

это и есть правильная дорога, да разве её отыщешь.

Они и не догадывались о его присутствии, его всё равно что и не было. Но он был там, среди них, и он был счастлив.

людей я ненавидел, я запирал их друг от друга, каждого в его одиночке.

Он был заперт в самом себе, в своем царстве мертвых. И как из него выбраться?

Он был паломником на преступном корабле человечества, плывущем в Святую землю.

("Паломник")

Но странную вещь он сказал ей, очень странную вещь, когда она упала на колени в дорожной пыли, а он повернулся и к ней подошел.

— Ты тоже ждешь от меня чудес? — сказал он.

— Нет, Господи, я их не жду. Я просто глядела, как ты идешь по дороге.

И с чего это он взял насчет смерти? Не умрет он вовсе! Почему именно он? Когда-нибудь, не скоро… Но ведь когда-нибудь и все умрут. А там, глядишь, и обойдется.

Нет, он молился тому же самому богу, какому всегда молились и все его домашние. Только тут, на этом месте, бог делался его собственным, он его чувствовал, почему — он и сам не мог бы объяснить.

Инструменты сверкали, звуки выкатывались, выливались в тишину вечера, под конец пьесы по каплям стекая с басовой трубы.

это был страх, мой будущий страх, все то неведомое, чего отец не знал, от чего он не мог меня защитить

вдруг темнота проникнет внутрь и задушит меня?