Варавва

Вдруг уже на повороте сзади послышался жуткий грохот. Страх вырвал нас из раздумий. Отец поволок меня вниз по откосу, и мы замерли. Мимо шел поезд. Черный поезд, совершенно темный, в вагонах ни огонька, шел на бешеной скорости. Что за поезд? Сейчас не должно было быть никакого поезда!..В огромном паравозе пылал огонь, и кто-то лопатой подбрасывал в топку уголь, а искорки выделывали в ночи дикий танец. Кошмарное зрелище. Машинист стоял бледный, неподвижный, его лицо, подсвеченное снизу пламенем, точно окаменело...машинист смотрел вперед, и только вперед, устремляясь в темноту, которой не было конца.
Задыхаясь от страха, я стоял и глядел вслед ужасному видению. И вот его поглотила ночь. Отец снова вывел меня на рельсы, и мы поспешили домой.
-Странно, что за поезд?- проговорил он. - И машинист незнакомый.
Больше он не сказал ни слова.
А я никак не мог унять дрожь...Я догадывался о том, что это означало: это был страх, мой будущий страх, все то неведомое, чего отец не знал, от чего он не мог меня защитить.
Таким станет для меня этот мир и эта жизнь, не то что у отца, для которого все просто и ясно. Странный мир, странная жизнь. Пылающая жизнь, устремленная во тьму, которой нет конца.

А в недалеке от них о чем-то шептались мужчина и женщина...Они любили друг друга всю жизнь...
Мужчина сказал: ты никогда не понимала меня, для чего я живу. Я боролся и страдал, строил и рушил. Я вечно искал, я вечно сомневался. А ты?
Женшина сказала: я верила.
Он посидел молча, окинул мысленным взором всю свою жизнь, все, что было. Потом сказал: я боролся с жизнью.
Женщина сказала: я жила.
Они умолкли, так и не разделив одиночества друг друга.
Потом мужчина сказал: а теперь мы оба мертвы. И меня все еще влечет к тебе. Женщина сказала: а я по-прежнему с тобой, любимый...

Многие сидели и мучились одиночеством, тем, что они не похожи на всех прочих и что нет никого, кто был бы как они, и потому никому не понять, что у них на душе...Двое таких сидели несколько в стороне, сами по себе, других им было не понять, так же как и другие не могли понять их. Не могли они понять и друг друга, зато могли говорить друг с другом, каждый о себе...Оба радовались, что нашли друг друга, можно было хоть поговорить. Но понять друг друга они были не в состоянии...Каждый остро ощущал свое собственное страдание, но почувствовать страдание другого не мог, мог лишь смутно догадываться - так смутно видится мерцание далекого огонька в ночи...Так протекала их вечность.

...он просто жил, тихо радуясь. В общественной уборной под землей сидел он в своем окошечке, взимая плату. За десять эре он выдавал лоскуток туалетной бумаги - только и всего. Вот почему не хотел он рассказывать о своей жизни, ведь другим она должна была показаться такой никчемной, может, даже смешной. Так он там и просидел до конца жизни. Он нанялся на это место молодым, не думая задержаться там надолго, просто чтоб иметь кское-то занятие, пока не обнаружится его настоящее призвание. Но со временем он начал понимать, что это тоже призвание, что это как раз по нему. А что в этом плохого? Он занял место, которое все равно должно было быть занято; не он, так кто-нибудь другой должен был бы его занять. Так пусть это будет он. Должность маленькая, но он и сам был не бог весть кто. Обыкновенный, рядовой человек...Так он рассудил и прожил жизнь счастливо. Хотя он просиживал там у себя под землей с утра и до вечера и редко видел дневной свет, ему дано было уразуметь жизнь и полюбить ее превыше всего. Он понял, что нет в ней ничего безобразного, напротив, все хорошо и прекрасно. Что-то более значительное, что-то менее, но все по-своему важно: в ней не бывает лишнего, ничего не стоящего, ничего, чем можно было бы пренебречь. Не всему дано стать великим, что-то должно оставаться и маленьким, просто даже на удивление мелким-хотя бы ради того, чтобы тем заметнее стало другое, еще более возвысилось: ибо жизнь, конечно, богата, но не бесконечна. Так сидел он и размышлял у себя под землей и многое с годами понял...
Многие были менее счастливы, чем он.