Desolation Angels

"Твори благо но не думай о благотворительности, ибо благотворительность это всего лишь слово"

я так и не смог в жизни своей быть чем-то иным, чем гневным, потерянным, пристрастным, циничным, запутавшимся, испуганным, глупым, гордым, насмешливым, дерьмо дерьмо дерьмо —

- Что ты делаешь?

• Я величайший в Америке писатель.
• А я величайший в Америке джазовый пианист, - говорит он, мы жмем друг другу руки и выпиваем за это.

Вот сижу я вверх тормашками на поверхности планеты земля, удерживаемый гравитацией, корябающий историю и знаю что рассказывать ее нет нужды и все же знаю что нет нужды даже в молчании...

Я вижу большие печальные невидимые крылья у всех за плечами и мне плохо оттого что они невидимы и без толку на земле и всегда были без толку и мы все лишь деремся до смерти --
Зачем?

Разум забит под завязку шкатулками, которые переполняются воспоминаниями

Бедный маленький славный Дэви, серый котик, ходивший раньше за мной следом в леса Северной Каролины, когда я с собаками удалялся туда медитировать, бывало, значит, прятавшийся у меня над головой на дереве, иногда сбрасывая вниз ветку или листик, чтоб я его заметил, теперь стал ободранным кошаком, ударившимся в загулы и потасовки, а однажды его даже ужалила змея.

"Тебе не следует быть здесь, но о том, что я здесь, я тебе сказал сам, и вот ты здесь".

Бархатистая спина. Волосы, в которых текут Оби, Параны и Эвфраты.

"А где Эмпай-Стейт-Билдинг" - спрашивает Лаз. Он думает, что Вашингтон находится в Нью-Йорке. Ему все едино, и Мексика, вероятно, где-то тут за углом.

К тому времени, как мы добираемся до Нью-Йорка три дня и три ночи спустя, он сурово советует Лазарю побольше упражняться, пить молоко, ходить не горбясь и вступить в Армию.

Она очень хорошенькая женщина и первоклассная мать - Однако, так или иначе, ее ничего не волнует вообще, в принципе - Она в самом деле достигла той истины холодной пустоты, о которой мы все треплемся, и на практике излучает тепло - чего еще вам надо?

Еще более замечательный вечер, но я не знаю почему. Тротуар мягок по ходу того, как я разворачиваю его из-под себя.

Зачем еще нам жить, если не обсуждать (по меньшей мере) кошмар и ужас всей этой жизни, Боже, как мы стареем, а некоторые из нас сходят с ума, и все злобно меняется - болит именно эта злобная перемена, ведь как только что-нибудь становится четким и завершенным, оно тотчас разваливается и сгорает...

... пусть там будет дождь на краснокирпичных стенах, а мне есть куда пойти, и есть стихи, которые надо написать, о сердцах, а не просто о скалах...

The void is not disturbed by any kind of ups and downs, my God look at Hozomeen, is he worried or tearful? Does he bend before storms or snarl when the sun shines or sigh in the late day drowse? Does he smile? Was he not born out of madbrained turmoils and upheavals of raining fire and now's Hozomeen and nothing else? Why should I choose to be bitter or sweet, he does neither? Why can't I be like Hozomeen

Какое мягкое и восхитительное чувство быть опять в долине, тепло, безветренно, несколько осенних желтых листьев на траве, теплые огоньки домов - И впервые я осознаю что уже действительно Осень, и еще один год прошел - И эта смутная безболезненная ностальгия Осени висит как дымка в вечернем воздухе

Это произошло в конце лета той прохладной августовской порой, когда звездными ночами деревья особенно густо темнеют за окном, прибрежный песок становится прохладным и в нем поблескивают маленькие раковины моллюсков, и последней теплой ночью солнце заходит за старыми конюшнями Могиканской и печальноликая луна сияет сквозь первые железногустые облака Осени и скоро будет уже холодно и все застынет.

Здесь, в Одиночестве, ветер воет, поет одинокую песню, сотрясая стропила земли, принося ночь - быстро темнеет, я жду Сентября, жду нового нисхождения в Мир.