The Boy in the Striped Pyjamas

– Нальешь мне ванну, Мария, ладно?

– Почему ты сама не нальешь себе ванну? – возмутился Бруно.

– Потому что у нас есть горничная. – Гретель в недоумении уставилась на брата. – Для этого ее и взяли.

– Ее не для этого взяли, – орал Бруно. Встав с кровати, он двинулся на сестру. – Она здесь не для того, чтобы делать все за нас. Особенно то, что мы и сами можем сделать.

– Помнишь, как я к вам пришла? – тихо спросила Мария, присаживаясь на край его кровати, чего раньше никогда не делала. – Впрочем, откуда тебе помнить, ты ведь был совсем маленький. Твой отец не прогнал меня, но помог, когда я нуждалась в помощи. Дал мне работу, дом, пищу. Ты и вообразить не можешь, каково это, когда тебе нечего есть.

- Але думаю, мені не вистачатиме певних людей, хоч би де я був.

- Не загострюй біль, вважаючи його сильнішим, аніж він насправді є.

... бо у своєму серці він знав, що немає причин бути нечемним до якихось людей, навіть якщо вони працюють на тебе. Зрештою, існувала така річ, як добрі манери.

Думаєш, я досяг би такого успіху в житті, якби не зрозумів, коли мені можна сперечатися, а коли краще стулити рота й виконувати накази?

— Либо он из недовольных.
— Недовольных, господин комендант?
— Политикой правительства. Время от времени до нас доходят слухи о подобных людях. Забавные ребята, сдается мне. С расшатанными нервами — некоторые из них. Другие — предатели. Попадаются и просто трусы.

— Вам придется простить моего брата, лейтенант Котлер, — проворковала Гретель, касаясь руки гостя. Этот жест заставил маму пристально воззриться на дочку. — Он очень невежественный маленький мальчик.
— Я не невежественный, — рявкнул Бруно. И как Гретель не надоест его оскорблять! — Вам придется простить мою сестру, лейтенант Котлер, — вежливым тоном добавил он, — но она — безнадежный случай, и мы не в силах ничего изменить. Врачи говорят, что ей уже нельзя помочь.

- Он хочет, чтобы мы учили только историю и географию, - продолжал Бруно. - И я уже начинаю ненавидеть историю с географией.

При необходимости что-нибудь подать или принести Павел оживал и срывался с места, но всякий раз, когда Бруно бросал взгляд на слугу, мальчика охватывало какое-то тяжелое и мрачное предчувствие. Казалось, с каждым днем Павел становится все меньше и меньше, а щеки его, и прежде серые, поблекли еще сильнее, если такое вообще возможно. Веки Павла подозрительно набухли, и Бруно подумал, что если он неудачно моргнет, то слезы потоком польются из его глаз.

- Давай не будем о нем говорить, - попросил Шмуэль.

• О ком? - не понял Бруно.
• О лейтенанте Котлере. Я его боюсь.
• Я тоже его немного боюсь, - признался Бруно. - Он любит задираться. И от него жутко воняет. Одеколоном, которым он поливается.

- Ты не знаешь, каково здесь живется, - очень тихо, почти неразборчиво произнес он.

• У тебя ведь нет сестер? - торопливо спросил Бруно, делая вид, что не слышал, что сказал его новый друг. А раз так, то и не надо отвечать.

Не хватало только, чтобы кто-нибудь из вас вышел из берегов.

Строго говоря, это было не совсем верно. Бруно стартовал чуть более часа назад, но легкое преувеличение не казалось ему серьезным проступком. Ведь это не то же самое, что ложь, зато в итоге он выглядел более опытным путешественником, чем есть на самом деле.

Он уже начал отчаиваться: неужто его путешествие закончится полным провалом? Удручало еще и то обстоятельство, что, хотя ограда по-прежнему тянулась вдаль, насколько хватало глаз, длинные приземистые строения и печные трубы остались за спиной, и теперь за оградой не было ничего, кроме бескрайней пустоши.

Тут как ни выбирай выражения, а иначе не скажешь: противный тип.

Эти люди... Они и не люди вовсе

- Мне кажется, военные нас не любят, - сказал Шмуэль и даже сделал попытку рассмеяться, - впрочем, безуспешную. - Да нет, я точно знаю, они нас не любят. Просто ненавидят.

- Я теперь вылитый ты, - скорбно произнес он, будто речь шла о великом несчастье.